Вот тут-то судьба и преподнесла нам главный сюрприз. Чертовы якобинцы измыслили хитрость. Они, прикрывшись от моих людей высоким берегом Колочи, протащили чуть ли не в наш тыл пару мортирок и давай бить из них навесным. А "хлорный" порох — не "черный", — у него детонация зверская, так что — одно ядро и вместо всей Батареи одна большая воронка.
Что делать? Петер принял команду над русскими (полк Колесникова отступил, потеряв всех офицеров — чертовы фузилеры свое дело знали), Андрис командовал нашими снайперами, а на интенданта Ефрема в таких делах надежды не было никакой.
Так что пошел я к Колесникову и говорю ему, — так мол и так. Нужны мне русские добровольцы, ибо латыши мои строя не знают, да и не пойдут на верную смерть, а мортиры надобно "взять". Представьте меня своим мужикам, а дальше уж — я сам.
Колесников, виновато улыбнулся, поправил кишки, чтобы они не слишком рассыпались (добрался до него драгун) и говорит:
— Спасибо Вам за эту любезность. Я б сам повел, да вот — незадача…" — и на кишки свои разбросанные взглядом показывает.
Я ему в ответ говорю:
— Не волнуйтесь, все будет хорошо, кликните-ка людей и мы все уладим. А приедет Боткин, — он Вас с того света вернет.
Колесников позвал своих мужиков, что были рядом и просил их во всем меня слушаться, а потом и говорит:
— Про Тебя идет слава, что Ты командир — фартовый. Пуля боится и сталь не берет. Если удастся выжить в этой давиловке — сыщи дочь мою — Вареньку и передай ей… Это у меня маменькино, а Варенька у меня — единственная", — я взял у Колесникова крохотный медальончик, повесил его на шею рядом с матушкиным оберегом и поцеловал его в синеющие губы. На прощание.
А потом обернулся к русским и сказал им:
— Братцы, там из-под реки — по Батарее бьют пушки. Надо им пасти заткнуть. Тут нет приказа — лишь по желанию. Берег крутой — обратно не вылезем, а сколько там нехристей…
Мужики с ноги на ногу переминаются и вижу я, — никто не хочет на верную смерть идти. Тут я разозлился, — чего я сих скотов уговариваю, да еще слова князя Тучкова вспомнил и говорю:
— Впрочем, сие ненужно. Москва — никуда не денется, новую отстроим! А я вон — с людьми Васильчикова умирать пойду. Как наши деды — умирали…
Будто искра прошла по мужикам и какой-то унтер потряс перед моим носом грязным — в земле и засохшей крови кулаком:
— Ты, Вашбродь, словами-то не кидайся! Умереть-то мы и лучше пскопских — смогем! (Меж городами испокон веку — вражда.) Айда, братки!
Потом мы построились, я бросил свой штуцер кому-то из латышей и снял китель. Что-то жарко мне стало в тот день…
А затем мы пошли к берегу Колочи и я отчего-то захотел, чтоб все шли в ногу. Я думал, что говорю: "Ать-два, левой!", но сразу поймал себя на том, что кто-то другой — с совершенно чужим голосом хрипло орет: "Айн, цвай, айн, цвае, драй!
А еще мне приспичило, но я не знал, как мне выбраться из тела, чтобы отвалить подальше от солдафона, марширующего на верную смерть по обоженной кровью и порохом черной траве. Тут был обрыв и я прыгнул вниз, вернее прыгнул этот маньяк, а мне пришлось прыгать следом, потому что он не оставил мне выбора.
Врагов было много, но они не ждали, что мы посыплемся на их головы, и нам с тем идиотом удалось прирезать пару ублюдков, прежде чем они успели нагадить от ужаса. Тут и завертелось.
Только когда какие-то из лягушатников выкарабкались на обрыв реки, их командованию стало ясно, что внизу происходит и вернулись драгуны. Первые из них взяли за моду прыгать прямо на наши штыки и от этого тут внизу сразу стало совсем тесно и грязно. Если из человека вываливается столько дерьма, вообразите, что высыпается из брюха лошади. Нос зажимай!
Долго, конечно, продолжаться это все не могло и очередной саксонец, прыгая со своей лошадью прямо на меня, здорово полоснул саблей мне правую ногу.
Кровь хлестнула розовым облаком. Ублюдок думал, что дело сделано и обернулся, а я пустил ему кишки за эту невежливость.
Но кровь хлестала из меня, как из резаной свиньи, так что я принужден был спиной опереться на берег реки и уцепиться за него рукой. Силы быстро оставляли меня, а правая нога превратилась в пульсирующую гирю, тянущую меня вниз.
Тут очередной драгун, спрыгнув вниз, заметил меня и понесся, подымая кобылу, чтобы удар был пожестче.
Его сабля описала в небе бесконечную, ослепительно прекрасную дугу и понеслась вниз — прямо в мои глаза, кои я прикрыл "Хоакиной"…
Последнее, что я подумал, — мальчишка — молод и не знает рубки. Его кобыла перебирает ногами и потому удар будет в землю — в полвершке от моей головы. И тут…
Я, верно, — сын Велса, ибо лошадь драгуна шагнула в какую-то ямку, провалилась в нее ногой, разбрызгивая жижу и грязь, и в последний миг юноша дернулся, пытаясь удержать равновесие!
Вражья сталь, отбросив почти бессильную "Хоакину", врезалась в мою голову и от нестерпимой боли и сознания того, что — убит, я закричал:
— Мама!" — и жизнь в миг пролетела передо мной.
А потом я — умер.
