А эта злость. Неконтролируемая и беспощадная. Как же было страшно снова столкнуться с ней лицом к лицу. Нет ничего ужаснее безумия, психоза, когда контроль, понимание, реальность уходят, оставляя тебя наедине с каким-то жутким чудовищем, способным только на разрушение. И хорошо, если это разрушение тебя самого, но хуже когда кого-то… она не могла бы простить опасность внутри себя для окружающих людей.
Хэла была счастлива, что сейчас ей, несмотря ни на что, удалось удержаться. Она смотрела в лицо Рэтара и знала, что он не осудит, ему не будет страшно… ему нет — Хэла может потушить внутренние огни целой армии, а он всё равно обнимет её, всё равно подарит тепло своих рук.
Потому что он был таким вот хищником… чудовищем, таким, каким она всегда боялась быть, таким, которое жило и у неё внутри, но она не хотела смотреть ему в лицо. А Рэтар смотрел в лицо своему, он даже не боялся его отпустить… это Хэлу в нём восхищало, но с другой стороны — в этом мире всё было просто. А у неё в мире? Но что об этом теперь?
Сидя в тишине ночного тёмного жуткого леса, женщина чувствовала себя невероятно прекрасно. Это было так… боги… дико до одурения, какой-то эйфории…
Ещё на кострах, перед тем, как Хэла увидела тени и закрутился вокруг танец смерти, перед ней возник образ Ллойда. Он сидел по другую сторону костра, словно живой. Улыбался.
Внутренности скрутило — сколько она вообще не вспоминала, как он выглядел?
“Хочешь, я заберу тебя, детка? Нет? Важно быть живой, тогда пусти внутрь тени. Пусти… Иначе они тебя поглотят, детка, и я заберу тебя к себе”, — проговорил он шёпотом, но почему-то голосом Джокера, и это с ней говорило её личное безумие, потому что Ллойд стал отправной точкой осознания бесконечности одиночества и обречённости в той жизни, которая теперь казалась далёкой и нереальной. А Джокер? Илья… больнее быть уже не могло. Он невольно сделал сначала самой живой, а потом…
И Хэла пустила внутрь тени. Пропустила их через себя.
Убила, забрала чужие жизни… и стало так хорошо. Боги, как же хорошо.
Призрак Ллойда с голосом Юхи, или может голос Вселенной в образе любимых людей, а может это была её личная поисковая система? Или всё вместе?
Они были правы!
И это пугало до жути! И хотелось выть, потому что ничего не доставляло столько удовольствия, как эти смерти.
Если потерять разум, то будешь убивать направо и налево, потому что это так охрененно — вот она истинная чёрная сила ведьмы.
Никакое спасение жизни не доставляло Хэле столько радости. Дар жизни наоборот делал её слабой, немощной, словно она свою отдавала, спасая другие. А здесь!
— Хэла? — это был Брок.
Парнишка был смущённым, осторожным, и злое в ней сейчас зашипело: “Он боится, боится тебя, как все… теперь все будут такими с тобой! Теперь уже не спишешь на то, что была поражена смерти девочки, не спишешь на шок, аффект и прочую херь, нет! Этих ты убила хладнокровно, без угрызений совести и всякой моральной хероты! Но платить придётся вот этим аккуратным дрожащим осторожным тоном… Ты для всех стала тем, кем и должна быть! Больше никаких вопросов о твоей сущности. Только страх. Животный страх. Парализующий.”
Хэла зло ухмыльнулась про себя.
— Хэла, может пойдём к костру, ко всем? — предложил юноша. — Не надо здесь сидеть одной? Это опасно…
— Очень смешно, мальчик! — ехидно отозвалась ведьма. — Хорошая попытка — засчитано! Но не надо, хорошо? Ничего со мной не случится. Я и мертвецы, мои мертвецы будут меня хранить…
— Перестань, Хэла, — он сел рядом с ней на поваленное дерево.
Брок был тёплый. Его внутренний огонь отличался от огня отца — огонь сына Рэтара был спокойным, сильным, таким основательным, но не жарким, а тёплым, не обжигающим, приятным, уютным, словно плед… и захотелось его отобрать.
Лёд этой мысли сковал нутро.
— Иди спать, Брок, — выдавила она из себя. — Не думаю, что мне будут рады, особенно сейчас. Оставь.
— Тогда буду здесь с тобой, — вот упрямство у него определённо было отцовское.
— Мальчик, — вздохнула она и мотнула головой.
— Я не мальчик, Хэла, — проговорил он.
— Для меня мальчик, Брок. Для меня ты ребёнок. И я… не надо бороться с собой, чтобы казаться… — она вздохнула и на глаза навернулись бессильные слёзы, — смелее… делать вид, что не страшно.
— Мне не страшно, — нахмурился он. — Я не боюсь тебя.
— Я убила, — тихо проговорила ведьма, — сколько?
— Не важно, — повёл он головой. — При таких — я воин, Хэла, я тоже убиваю. Сколько я убил с тех пор как в службе? Меня тоже надо бояться?
Она качнула головой, хотела возразить, что воина и ведьму не сравнить.
— Они всё равно умерли бы, их бы не отпустили, — Брок не дал ей ничего сказать. — И разница лишь в том, что благодаря твоей силе мы избежали боя. Мы все живы. Все.
Он всматривался на неё, сел так, чтобы быть к неё лицом. Был очень серьёзен.
