– Какая фильма будет? Если опять как в прошлый раз, мы лучше уедем! – и спрыгивали на землю. Лица у них были красные от степного солнца, гимнастерки сильно побелели. – Здорово, артиллеристы! Привет, восьмая! Кто тут еще? А с лесопилки не приехали?
Теперь мы все стояли вокруг машин и смотрели на поляну, но не на дорогу уже, а правее – туда, где лес с той стороны близко подступал к нашей опушке.
– Опять им, наверное, гады машину не дали. Замудохались ребята с планом, и машину им не дали. Очень просто.
– Вот кто вкалывает, – сказал Валька Софрошкин. – Вот кто вкалывает так вкалывает.
Он напрасно это сказал, все и так это знали. Все знали,
– Был я там, да вовремя смылся. Руки отрываются, как вспомню.
Он и это напрасно сказал. Он слишком часто вспоминал лесопилку.
Поляна застилалась вечерним туманом. Мы не расходились от машин.
– Хоть пешком, а придут.
В наступающих сумерках Купалов рассказывал желающим:
– Все у нас хорошо, одно плохо: идти некуда. Потому что хотя и спим на сене, и молоко хлебаем, но все ж таки пустота вокруг. Литер говорит: выполнил норму – отдыхай. Сам же каждый вечер в город на мотоцикле упиливает, к бабе своей, и до утра поминай как звали. Он потому и упиливает, что знает: куда мы денемся? Степь кругом, как ладошка. Выйдешь в поле, сядешь срать – далеко тебя видать.
Около машин сдержанно засмеялись.
– Легко живете, сволочи, – это кто-то из лядовских позавидовал. – Никто у вас над душой не стоит.
– Я же тебе говорю: идти некуда, – объяснил Купалов. – Некуда, и все тут.
– Все равно, работенка не грязная.
– Пыльная зато. Потому и молоко пьем. Вредное производство, понял?
– Вот кто вкалывает, – вставил Софрошкин. – Сено-то небось полегче бревен. А, Купалыч?
– Ладно, брось, – ответил Купалов.
И в эту минуту они показались.
Они вышли из леса там, где мы их и ждали, – шинели внакидку, пилотки поперек головы, – похожие на банду дезертиров, рослых, улыбающихся дезертиров, и мы тотчас двинулись им навстречу. У каждого из нас были дружки на лесопилке.
Два часа они шли к нам по лесу, без дороги, насвистывая, сшибая палками шишки и трухлявые пеньки. Они шли к нам теперь по колено в тумане.
– Без начальников идете, солдаты?
– А мы их в рот драли, начальников! – зычно откликнулся Аркаша Мацнев, он шел первым. – И так, и так их, и по-всякому!
Аркаша любил точные выражения и никогда не терялся. Он похож был на молодого Тараса Бульбу, а за ним шли другие.
Шел Олег Моргунов, длинноногий неунывающий запевала. Шел грузный Журавлев по прозвищу Лошадь. Старый шел, он же Сашка Платицын; ему было двадцать пять, и он казался нам стариком. И Феронов, и Швейк, и Снегурочка… Все они были один к одному, и среди них были Жан с Мишкой.
Высокие, крепкие, они прошли сквозь нашу толпу и шли дальше, окруженные нами, постепенно с нами перемешиваясь. На ходу мы хлопали друг друга по спинам.
– Ну как, все целы?
– А что нам сделается!
– Старый, ты жив еще? Держи пятерку!
– Ха! Дюка! – сказал Полковник. – Здравствуй, Дюка! Кто тебя так разукрасил? Жан, иди сюда! Вот он, Дюка, с побитой мордой.
– Пустяки, – сказал я. – Давно уже. Привет, Жан.
– Пустяки, – переспросил Полковник. – Кто?
– Ну, с Витькой Степановым поругались.
– Дать ему?
– Не надо, мы уже…
– Уже простил? – сказал Полковник.
Я сразу заметил, что он опять не в себе, а Жан шел рядом, волоча шинель, и улыбался молча.
Мы миновали стоящие на опушке орудия и тесной толпой шли среди сосен, огибая заброшенный дом, – он горбился в сумерках высокой крышей (а внутри все было переломано: мы сами отдирали доски, устраивая настил в палатках), – прошли мимо палаток, оставляя слева болотце с лужей посередине, в которой мы умывались по утрам, – она поблескивала слегка, отражая последний свет неба, – и вышли на небольшую поляну за лагерем, где должны были показывать фильм.
Полковник грустным казался сегодня и словно превозмогал себя, радуясь встрече. Он не подавал вида, но я все равно заметил, потому что таким он не в первый раз возвращался оттуда. Что-то там происходило, на лесопилке, что угнетало его, и я спросил:
– Случилось что-нибудь, Миш?
Мы сидели втроем на Жановой шинели. Весь дивизион расселся и разлегся на поляне перед натянутым на деревьях полотнищем.
– Пора бы и начинать, – говорили, – а то спать охота.
– Эй, механик, крути давай!
– Захлопни пасть, Аркаша, кишки простудишь.
– А что, зря шли, что ли?
– Вовка, дай огоньку.
– За водкой бегали и заблудились в лесу. Конец света, понял?
– Ну и дураки.
– А Пашка с Рябовым попались.
Мы сидели и лежали на поляне, перекликаясь и переговариваясь в темноте, – весь третий дивизион, обе батареи, – только Мишка был какой-то странный.
– Ничего, – он ответил. – Ничего, Дюка. Правда, ничего.
А фильм все не начинался.
Потом он спросил:
– Все там же?
– Ага, – сказал я.
– Строите?
– Ну да.
Это повторялось при каждой встрече. Я понял, что и на этот раз мне придется рассказывать. Почему-то всегда так получалось, что рассказывал я, а они слушали. Жан тоже помалкивал о лесопилке.
– Ну да, – сказал я. – Все там же.
