Он любил вспоминать о том, как работал на лесопилке, хотя непонятно было, как ему удалось уйти оттуда, и теперь, увидев Полковника и Жана, почему-то обрадовался – они со Степановым раскладывали шинели поверх лапника, когда мы вошли, – но Полковник даже не взглянул на него, а Жан сразу же стал разуваться.
– Как живешь-то, Жан? – спросил его Софрошкин. – Не надорвался там еще?
– Как сейф, – Жан ответил. – Где поставили, там и стою.
И Софрошкин вдруг сказал ему грубо:
– Стой-стой! На таких земля держится.
Полковник его словно не замечал.
– Ну-ка, ты, – сказал он Степанову, – вали отсюда.
– Ты что? – удивился тот. – Тесно тебе, что ль?
– Тесно, – сказал Полковник и придвинулся к нему вплотную, тогда я сказал:
– Кончай, Мишка.
Но Софрошкин вмешался.
– Правильно, – сказал он. – Дружки встретились, не видишь разве? Им же надо потолковать, то да се…
Тут Степанов понял, в чем дело, и повернулся ко мне.
– Заступников нашел? Ты, мыслитель…
Но он не такой дурак был – связываться с мощным Полковником, который стоял перед ним, опустив плечи, весь напряженный, и с Жаном, который медленно разувался, сидя на лапнике. Поэтому он сказал:
– Ладно. Пойду к соседям. – Он все смотрел на меня. – Только свечу возьму.
– Перебьешься, – ответил Полковник.
– Оставь, оставь им свечку, – поддакнул Софрошкин, – а то они не улягутся.
– Запомни этот день, мыслитель, – сказал Степанов, и они вышли, прихватив свои шинели.
А мы остались вместе – втроем.
Огарок скудно освещал палатку. Мы залезли на лапник и еще подумали: снимать ли гимнастерки? Нет, решили, сыро все-таки. Полковник сказал:
– Полог надо бы запахнуть. А то комары налетят.
– Они и так налетят, – возразил я. – Палатка дырявая.
– Свечку гасите, – посоветовал Жан.
Мы улеглись на шинели и укрылись двумя одеялами.
– Так и живешь с этими подонками? – спросил в темноте Полковник; голос у него был совсем усталый.
– А как еще-то? Мы ведь бригада…
– Бросьте вы, – попросил Жан. – Хватит вам.
В соседней палатке ругались, в следующей – пели тоскливое, и где-то кричали: взгрустнем!
– Отбой, дивизион! – кричал старшина Иошин.
– Славка, – кричали ему, – мы тебе вынесем порицание!
Потом все утихло в лагере, и стало слышно, как далеко на директрисе ревут танковые моторы.
– До чего же надоело все, – пробормотал Полковник.
– А фильм-то! – вспомнил Жан и засмеялся. – Повеселили сами себя.
Танки ревели всю ночь. Звезды просвечивали в дырявую палатку, и ныли комары; потом и они уснули. Полковник и Жан с двух сторон прижимались ко мне, и то один, то другой натягивал на меня сползавшие одеяла. Я боялся пошевелиться, чтобы не разбудить их. На рассвете они ушли.
Человек всегда ищет близких себе по духу, всегда так или иначе координирует свое сцепление с окружающими. Наш социальный опыт большею частью ограничен тем, что мы, так сказать, варимся в собственном соку, общаемся с людьми «своего круга».
В детстве, во дворе, нас объединяла обстановка, в которой мы росли. В школе мы были с одной улицы, из одного района. В институте, на производстве – общность выбранной профессии, а значит – в очень большой степени – и общность интересов, взглядов, целей. Постоянно имея дело лишь с себе подобными – что мы знаем о человечестве? И только в армии попадаешь в чисто формальный коллектив, в «случайную выборку» молодых людей, у которых нет ничего общего, кроме возраста. Но мне и тут повезло: поскольку мой призыв (43-го года рождения) был «неурожайный», гребли всех подчистую, включая и тех, кому удалось в свое время отсидеться; со мной служили люди на два, на три, на пять лет меня старше – разница для того возраста огромная!
Кого только не было в Тамбове – от неудавшихся студентов, вроде меня, до уголовника Журавлева. Какое разнообразие лиц, выходок, словечек, судеб! Тут и Сашка Платицын, с 14 лет работавший на стройках, и неугомонный шпана Генка Черкасов (Снегурочка), и токарь с «Фрезера» Володька Родионов (Брат Елдырин), отказавшийся выплачивать комсомольские взносы, «потому что, – как он объяснил, – надоело кормить дармоедов», и вор Дели, загнавший однажды в Периксе постельное белье всего дивизиона, и бывший суворовец Романченко, и будущий художник Иванчин, и диссидент Воробьев, и выгнанный из ментов Эдик Трегубкин, и забулдыга Рябов, на все руки мастер, со своим дружком колхозником Ванькой Андреяхиным, и ленивый узбек Умаров, и темный авантюрист Гордиенко, и школьный учитель Леша Панов (теперь, говорят, спившийся), и мало ли кто еще…
