Однако и Розанов способен горько упрекать себя в некоторых поступках, умеет по-настоящему страдать от чувства вины. Но речь всегда идет не о нарушении принципов, а о причинении вреда, страданий человеку.
Нет, не против церкви и не против Бога мой грех, – не радуйтесь, попики.
Грех мой против человека.
И не о «морали» я тоскую. Все это пустяки. Мне не 12 лет. А не было ли от меня боли
Глубокое отвращение Розанова ко всякого рода пуританству – это не только желание сбросить с себя тяжкие оковы, которых он на себя, впрочем, никогда не налагал. Даже перед женой, которую боготворил, он не раз провинился, и из брачных уз, так чтимых им, умел порой выскользнуть. Розанов всегда жил по велению сердца или чувства, никогда по «принципам», они всегда казались ему чем-то подозрительным, абстрактным, врагом жизни.
Если Мориака не покидает мысль о грязи в себе и в каждом человеке, если он не раз возвращается к тому, что никакое наше творчество не может быть чистым, потому что корни наши в грязи, что пристальный анализ не оставляет в человеке ни одного чистого чувства, то Розанов с подозрением и неохотой смотрит на любую «чистоту», к которой приходят не через «жар сердца», а через сознательное самоограничение, нарушение нашей связи с тем, что Мориак называет грязью, а Розанов – землей, землей, без которой не растет «древо жизни». Всматриваясь в историю человечества, Розанов видит, насколько каждый поступок сопряжен с компромиссом, с органичным, а не теоретическим отношением к миру, насколько пуританство стерилизует и рвет нить, связывающую нас с жизнью.
Дело в том, что таланты наши как-то связаны с пороками, а добродетели – с бесцветностью[284]
В 99 из 100 случаев «добродетель» есть просто: «Я не хочу», «Мне не хочется», «Мне мало хочется»… «Добродетельная биография» или «эпоха добрых нравов» (в истории) есть просто личность добровольно «безличная» и время довольно «безвременное». Всем «очень мало хотелось». Merci
Розанов, с таким презрением отзывающийся о нравственности, имея в виду чисто внешнее соблюдение правил жизни, требует от нас одного: верности, дружбы и любви, а впрочем, считает он, мы можем не исполнять никаких заповедей – и тот же Розанов, как никто другой, умеет отметить добродетель, нравственность, идущую от внутреннего преображения. Говоря о духовных достоинствах своей жены, он пишет: «Прекрасный человек, – и именно в смысле вот этом: „добрый“, „благодатный“[285], – есть лучшее на земле. И поистине мир создан, чтобы увидеть его» («Опавшие листья», т. 1).
Прекраснейшие страницы его книг, где стиль становится самым тонким и искусным, – это описания небольших поступков и порывов жены или детей, через которые ему открывается чистота и благородство их души.
Жизненные силы Розанов неустанно черпает в восхищении души перед нравственной красотой любимых существ.
Как же отличается путь борьбы со злом Мориака. «Encore le bonheur»[286], написанная после «Souffrances d'un chrétien» уже как своего рода ответ на реакцию, вызванную первым сочинением, – это записки одинокого человека, который ради того, чтобы победить в себе греховные страсти, постепенно порвал с людьми и жизнью; живя в пустыне своего дома, он боится даже смотреть на солнце, на землю, которая не может не грешить, и там, оторванный от мира, констатирует:
