Как Духиньский им рубанет «Москаль = китаец», так они радуются, а как кто-нибудь вздумает предостеречь, что сегодня НАРОД СОСТОИТ НЕ ТОЛЬКО ИЗ ДУХА, КОТОРЫЙ ЕГО ОТЛИЧАЕТ ОТ ДРУГИХ, НО И ИЗ ТОГО, ЧТО [с другими] СОЕДИНЯЕТ, и что нельзя под корень вырубить 20 квадратных миль вокруг Польши, чтобы в ней был национальный поэт и национальный историк, так они на тебя плюнут – и тем усилят патриотизм неприятеля, что уже сделали, и ярость врага и тактичное отстранение друзей вызовут. Каждый анахронизм приносит одинаковые плоды.
Не знаю, сколько именно квадратных миль собирается уничтожить Збышевский от польской границы до Памира и Камчатки, но явно больше, чем эта полоса в 20 квадратных миль.
Дело не в том, люблю ли я Россию или ненавижу. Дело в том, что вычеркнуть ее из истории ни одному поляку не под силу, что ее история, литература принадлежат мировой культуре, что она оказывала и продолжает оказывать на интеллектуальную формацию Запада огромное и вовсе не только негативное влияние.
Сложно полемизировать с такими высказываниями, как «Бог создал Россию сплошной огромной природной тюрьмой, огромным лагерем – и никакие внешние изменения не могут отменить Божественного приговора». (Что за фамильярные отношения с Господом Богом и осведомленность о его приговорах!) «Нет хороших русских, потому что в этой стране нет людей – есть одни рабы и невольники». Чем объяснить такое мнение? Разве что признанием в той же статье, что Россия, все равно какая, вызывает у Збышевского «отвращение, омерзение, презрение более, чем ненависть».
Я ни в коем случае не собираюсь обвинять Збышевского в сознательном желании раздуть национальную мегаломанию, потому что читал в его статьях слишком много крайне острых критических замечаний в адрес поляков. Но каким может быть конкретный результат таких писаний? Поляк, читающий Збышевского с тем же смаком, как когда-то Духиньского, идет по линии самой бесплодной и бездумной идиосинкразии. Все политические теории в применении к России, по мнению Збышевского, «наивны», что Jedinaja Niedielimaja, что национальные государства! Признание национальных государств заставило бы принять факт, что существует такой народ, как украинский, что украинцы – это не только «гайдамаки», как любит их называть Збышевский, о которых не стоит и говорить иначе как с пренебрежением и ненавистью.
Польских газет все меньше. Збышевский – один из немногих самых интеллигентных польских публицистов в эмиграции. Понимает ли он, что его читают и порядочные люди, стремящиеся из прочитанного сделать действенные выводы, а не только пощекотать свое чувство прекрасного. Какой же действенный результат может принести такая публицистика, кроме порывов слепой ненависти и «усиления патриотизма неприятеля, ярости врагов и тактичного отстранения друзей».
Не знаю, откуда Збышевскому известно, что я такой уж образцовый католик, этот комплимент крайне ошибочен. Тем не менее я имею право предъявить Збышевскому обвинение именно с точки зрения католицизма, поскольку он свое католичество постоянно подчеркивает. Обе его статьи о моей книге настолько глубоко нехристианские, что, мне кажется, ни один мыслящий католик таких статей писать не может – так проклинать, так ненавидеть, так топтать, по выражению автора, «страну дьявола».
Помню, как в детстве моя мать, действительно образцовая католичка, более того, почти святая, учила меня катехизису. Когда разговор касался ада, мы всегда спрашивали мать, кого она разрешит нам оправить в ад, – и она всегда отвечала, что никого, что ни о ком, ни о ком на свете нельзя говорить, что он обречен, потому что Милосердие Божие дается всем, и нет никого, кто был бы Им окончательно оставлен. Тогда мы просили ее отдать нам хотя бы Иуду, раз тот предал Иисуса и повесился, значит, он-то уж точно должен быть в аду. Ответ был всегда один и тот же: «Нет, даже про Иуду мы не знаем, точно ли он в аду». Мне кажется, это позиция католическая и христианская. А если нельзя ставить на человеке крест, забывая о том, что он создан по образу и подобию Божию и способен восстать из самой страшной тьмы, то нельзя и о целом народе писать с топорным презрением. Не говоря уже о том, что это ошибка с точки зрения политики, а педагогически для польских читателей, разбросанных по миру, лишенных всего, родственники которых убиты русскими или сидят в советских лагерях, – это худшая, отравленная пища.
