Не знаю, почему литургическая формула «rab bożyj» вызывает у автора статьи такой антиправославный гнев. «Кто призван свободным, тот раб Христов»[156], – пишет святой Павел, а он знал, что такое свобода, которая не «прикрытие злости». Збышевский считает православную церковь «церковью Антихриста». Один из самых выдающихся здешних католических писателей, ксендз-иезуит Даниэлу, об этой церкви «Антихриста» пишет так: «Российская православная мысль демонстрирует сегодня большую жизненную силу. Сложно измерить значение, которое в будущем будет иметь для сближения Церквей присутствие в Париже в течение 25 лет главных православных религиозных мыслителей и теологов». Даниэлу называет Булгакова, Бердяева, Лосского, Флоренского, Карташова и других, перечисляет их труды, которые «позволили католической мысли восстановить связь с огромным наследием восточной теологии, из которого многие века черпала только православная церковь». Даниэлу, полемизирующий здесь с марксистами, экзистенциалистами, автор ряда статей о мистической теологии, о платонизме и Отцах Церкви, представляется мне большим авторитетом в этой области, чем Збышевский.
Православные сегодня разбросаны по миру или сидят в России в катакомбах. Я не мог написать всего об этом в моей книге, слишком боялся навредить случайно встреченным людям, но это факт. Я также не могу забыть надгробия восемнадцатого века с надписями на кириллице, надгробия русских монахов, на которых мы сиживали в Грязовце, где под бледным вологодским небом стояли руины взорванной церкви и где четыреста польских пленных пришли на смену тысяче с лишним пленных финнов, чтобы жить там два года в толстых монастырских стенах. Я не могу забыть ни девушку, украдкой показавшую мне крестик на шее, ни старушку, прятавшую клочок бумаги, неуклюже исписанный кириллицей, – предсмертную молитву, которую православные там кладут на лицо во время агонии вместо запрещенных молитв священника. Я не забуду и того полковника действующей армии, советчика, который через десять минут после знакомства рассказывал мне, как брату, о Русской церкви в катакомбах, хотя знал, что даже одно неосторожное слово с моей стороны может его погубить. В «Via dei Fiori» я описал судьбу нескольких русских монахинь, которых еще в 1940 или 1941 году мучали в лагерях, судили, а троих приговорили к смерти, потому что ни одна из них, хотя всех их морили голодом, не согласилась работать на советскую власть, на «власть дьявола», как они говорили. Это было 24 года спустя после того, как в России власть захватила партия, которая любыми методами, убийствами и ссылками, искусственно создаваемыми конкурентными «церквями», стремилась ликвидировать всякую религию – «опиум для народа».
Все это факты. Откуда Збышевскому знать, что в православии были свои святые, свои отшельники, аскеты, старцы даже на самом дальнем Севере, что русская литература, которую цивилизованный Збышевский так презирает, в числе многих незабвенных религиозных персонажей дала нам такого чудесного и такого францисканского героя, как Зосима из «Братьев Карамазовых». Историкам литературы хорошо известно, с какой живой модели писал этого персонажа Достоевский.
Даже в публицистической статье, когда православие находится в катакомбах, недопустимо называть его церковью Антихриста.
Во время варшавской трагедии я написал открытое письмо Маритену и Мориаку. Я наивно рассчитывал, что хотя бы один из них отважится на независимое суждение, на какие отважились бы Золя, или Пеги, или Жеромский, или «москаль» Лев Толстой. Я был наивен. Мориак был тогда еще поглощен попыткой симбиоза голлистов с коммунистами посредством Résistance, а Маритен, посол де Голля в Ватикане, очень не хотел обращать внимание на этот незначительный варшавский эпизод, потому что память о нем могла помешать строительству отношений Франции и Ватикана с «народными демократиями», а через них со сталинским марксизмом.
Я нанес визит Маритену в Риме в 1945 году. Он оправдывался, почему никак не отреагировал на мое письмо:
– Мне пришлось бы быть слишком суровым по отношению к полякам. Сказать им очень болезненные вещи. Поляки слишком много перестрадали, чтобы сейчас говорить им такую правду.
– Если когда и говорить правду, то в несчастье, – ответил я. – Может быть, сейчас, как никогда, поляки способны ее услышать. Ответьте же мне самым суровым образом.
– Я не могу простить поляком их антисемитизм и их отношение к России. Вы изображаете из себя людей, у которых миссия на Востоке, твердите, что вы – оплот христианства, а с другой стороны, считаете русских полулюдьми, глубоко их презираете.
