Со времени долгих бесед в шезлонгах на палубе с С., первым немцем, с которым я разговаривал абсолютно искренне, вопрос об ответственности немцев вовсе не перестал меня волновать, но стал менее частным. На ком из нас нет ответственности? «Поляки – птички золотые…» – слишком просто и удобно.
Gran ballo, бал monstre[215] на экваторе. Костюмы, серпантин, шумный оркестр, всё в честь экватора. Вихрь танца и веселья. Смотрю на молодежь: танцуют, кружатся, соединяются в цепочки, в змейки, хороводы, поют хором итальянские, испанские песни. Даже старики пускаются в пляс, и даже они – квадратные бабы, мужчины с кадаврическим или малиновым цветом лица – не кажутся смешными. Я перестал видеть их ужасным стадом крабов и ящериц. Они участвуют в невинной молодежной оргии, и лица из выражают искренний восторг.
Королева – молоденькая девушка, итальянка из Модены, в белом кружевном платье, очень смуглая, стройная, с точеной фигуркой и большими карими глазами. Я называю ее Бися. Она танцует с молодым тяжеловатым уругвайцем, и ни он, ни она буквально ничего, кроме друг друга, не замечают. Их лица словно очищены счастьем, счастьем почти таинственным. Почему и на эту пару я не могу смотреть безмятежно? Снова призраки. Мне видится другая женщина, даже физически похожая на эту. Та же хрупкость и тип, те же небольшие мешочки под глазами, робкая улыбка, как будто с другого берега, тот же взгляд – заряд счастья. Ведь это было вчера. Ее брак по большой взаимной любви, дети – и неожиданная умственная болезнь мужа, то острая, то залеченная, ее присутствие при нем неустанное и необходимое; война, вторжение большевиков, бегство с пятью детьми, его забирают, первая разлука, увозят, ужасные слухи и глухая тишина, а потому еще два года в Равенсбрюке.
Сейчас она тихонькая, в больнице в общей палате, чахотка; ей прописано два года полной неподвижности. С той минуты расставания никто не видел ее улыбку, не слышал ни одной жалобы.
Призраки догнали меня.
1955
Обычному нефранцузу, интересующемуся современной французской литературой, имена Кокто, Мориака, Сартра, Жене, Селина с Симон де Бовуар и Саган в придачу знакомы. Но кто станет говорить о Шардоне[216]? Его десять романов и письма к Роже Нимье издавались в «Альбин Мишель». А теперь вышла еще одна книга: «Matinales»[217].
Я читал романы Шардона, к некоторым возвращался спустя годы, и они всегда меня пленяли. Описанный мир был от меня как нельзя более далек, замкнутый мир из Шаранты, Барбезьё или Коньяка. Пуритане, протестанты, основатели больших фарфоровых заводов из Лиможа, крупные производители коньяков, банкротящиеся потому, что не желали изменять «принципам» традиционных методов, чтобы не пострадало качество их продукции. Жены, дочери, любовницы этих магнатов, их дети – послушные традиции или взбунтовавшиеся. Я уже не помню содержания большинства этих книг, но помню их тон, как помнишь цветовую гамму великого художника независимо от тематики.
Книга «Matinales» была написана в 1955 году, и, как отмечает автор, их объединяет только связь дней в их лучшую пору – утро. Странички воспоминаний, замечания о жизни, о стиле, наблюдения за соседями его виллы на Сене. Мне то и дело приходит в голову мысль, что, может быть, именно он останется во французской литературе, о нем будут знать, когда других унесет ветром. Может, на эту книгу стоило бы приклеить ленту с надписью «Только для старых?». Хотя и в этом я не уверен. Им восхищается Роже Нимье, а стиль «Certain sourire»[218] Саган и ее безжалостное самосознание родственны Шардонну.
Скромность, острота взгляда, лаконичность. Такой немодный антиэксгибиционизм, аллюзивность формы, но и музыка этой прозы, музыка без педалирования, где каждое слово[что-то] значит, звучит, но не больше, чем нужно. Чем притягателен этот холодный стиль стоика, словно уже пребывающего за пределами жизни – «Мы ищем первый снег, по которому еще никто не ходил». Шардон – последователь Толстого, впрочем, как и Мартен дю Гар, с которым его многое связывает. Но последний нередко кажется сделанным как будто под Толстого, не уникальным. По этому снегу кто-то уже ходил… Толстой. Шардон никогда не производит такого впечатления. Схватывание жизни, полное внимания. При этом работа писателя как будто в замкнутом пространстве: вот это я знаю, это могу пощупать, а этого не знаю, потому молчу. Он как будто сам себе создал ограничения, никаких «океанических» чувств, может быть, они и есть, но не видны. Что это, как не традиция французской словесности непреходящей ценности. Описания незначительных фактов остаются в истории литературы благодаря стилю, самому простому и пришедшему к этой простоте благодаря упорному сокращению; ни следа погони за модой, поиска эффектов, которые так быстро устаревают, но потрясающая наблюдательность за людьми, отделенная от себя и никогда к себе не притянутая. «Рисуя бутылку, не нарисуй случайно себя», – сказал Леонардо.
