В те дни дивизия, в которую мы входили, стала гвардейской. Гвардейцами сделались и мы. Всем выдали красивые значки, где на знамени было написано: «Гвардия». С тех пор наши офицеры именовались не просто капитан или лейтенант, а гвардии капитан и гвардии лейтенант. И солдаты стали гвардии рядовыми, сержанты — гвардии сержантами. Старшина, конечно же, выхлопотал гвардейский значок и Иону. Тот, к великой своей гордости, прикрепил его рядом со спасённым в драке — ленинским. Не будь он ещё мальчишкой, ничем бы не отличался от других наших солдат. В шутку тут кто-то назвал его гвардии Ионом. Так это к нему с того времени и пристало.
В том румынском местечке всё и произошло.
Через несколько домов по улице от дома, где остановились мы с Фоминых, готовилась свадьба. По всему, свадьбу собирались играть богатую. Приготовления к гулянке были заметны всему селу.
Дня за два до того, как быть бы уже этой свадьбе, утром спозаранку является ко мне Ион. Вид у него какой-то странный. Переминается с ноги на ногу, будто сам не свой.
— Разрешите, — говорит, — товарищ гвардии капитан, обратиться к вам. Большая беда. Вы не думайте, не про вашу часть и не про меня. Чужая беда.
— Что ещё за беда, какое дело, Ион?
— Да вот, товарищ гвардии капитан. Тут одна Мариора до вас, разрешите ей.
— Какая Мариора? Ничего не понимаю.
— Сейчас, товарищ капитан. Одна минута!
Тут он вернулся назад к двери, отворил её и кого-то позвал. С улицы робко входит совсем молоденькая, очень красивая девушка с насмерть перепуганными большими чёрными глазами. Волосы у неё тоже чёрные, блестящие, собраны назад под гребень. Ни с того ни с сего эта девушка вдруг бац передо мной на колени — и в слёзы. А сквозь слёзы что-то говорит и говорит, из чего единственное, что мне понятно: «Капитан, капитан...» Я чуть ли не силой заставил её подняться и спрашиваю Иона:
— Что случилось? О чём она?
Ион, стараясь не сбиваться, стал мне объяснять, что это и есть Мариора — невеста, свадьба которой должна состояться здесь в ближайшие дни. А плачет она потому, что её выдают за кабатчикова сына, которого она совсем не любит и даже ненавидит. Он противный, толстый и старый. Ему уже двадцать пять лет, а ей семнадцать. Она за него выходить не хочет, но родители заставляют силой, потому что кабатчик богатый, у него ещё лавка и мельница. А Мариора любит совсем другого — Тудора, который молодой, красивый и хороший. Он работает в Бухаресте. Уехал отсюда, чтобы заработать денег и тогда посвататься к Мариоре и жениться на ней. Её теперь выдают за другого, чтобы не досталась Тудору. Но тот всё узнал и примчался сюда. Пока что он прячется у товарищей, но сказал, что если Мариору выдадут за того кабатчикова сына, то он, Тудор, или себя убьёт, или Мариориного жениха, или всех троих. Мариора и сама говорит, что без Тудора жить не будет, всё равно утопится.
Едва Ион досказал до конца всю эту историю, как девушка опять бух на колени и тянет ко мне руки, как в старом кино, только со словами:
— Капитан, командате, пофтим, пофтим!..
Значит: «Пожалуйста, пожалуйста, молю!»
Я рассердился, даже прикрикнул на неё и опять поднял на ноги.
— Она вас, товарищ гвардии капитан, называет комендантом и просит за неё заступиться, — торопится объяснить Ион. — Она просит не дать им выдать её за того кабатчикова сына. Она говорит, вас испугаются. Она просит: не велите быть этой свадьбе.
Девушка меж тем продолжала плакать и вытирать глаза платочком с кружевами. Платочек уже весь мокрым стал.
Я говорю Иону:
— Ты ей объясни. Я тут сделать ничего не могу. Ничем им помочь не способен. Мы власть временная, военная и в дела населения получили приказ не вмешиваться. Тем более устанавливать тут свои законы. У нас дома никто никого выдавать замуж насильно не имеет права. Тут другое — их порядки. Ну, а если она за сына кабатчика не хочет выходить, то пусть попросит заступиться за неё примаря или священника, я уж не знаю кого.
Ион покивал головой и снова своё:
— Она всех просила, товарищ гвардии капитан. И жандарма тоже. Ни один за неё не заступается. У кабатчика денег много. Над ней все смеются, говорят: «Что ещё тебе надо? У твоего отца ничего нет, радуйся, глупая, богатой будешь...» Только вы и можете заступиться. Мы сюда садом пришли. Никто не видел.
Девушка платок к губам приложила и, сдерживая рыдания, умоляюще на меня продолжает глядеть. Догадалась, о чём идёт речь. Ну, просто беда.
Я тяжело вздохнул.
— Нет, нет, Ион. Как бы я ни хотел им помочь, не имею на то права. Гражданское это дело, цивильное, как они говорят.
— Так она же не понимает. Она думает, вы всё можете.
— Нет, не могу, — развожу руками. — Жаль мне очень её с любимым, но я бессилен. Ничего не могу.
Тут Ион, хотя были мы в доме одни, перешёл на таинственный шёпот:
— А вдруг они, товарищ гвардии капитан, убегут с Тудором подальше, в Бухарест, и женятся там? Потом уж никто ничего не сможет сделать.
— Что же, это уж их дело, — пожал я плечами. — Решатся бежать — значит, убегут.
Но Ион не отступает.