— Не могу сказать, — на ходу пожал плечами мальчик, — но что-то будет.
Юный переводчик оказался прав.
В том селе, где мы стояли, существовали свои, диковинные для нас порядки. Ни радио в крестьянских домах, ни уличного громкоговорителя там не было. Газеты привозили только в примарию, да и то не каждый день.
Про всякие новости деревенские жители узнавали иным способом.
Примерно этак к полудню или попозже в центре села, где высилась небольшая деревянная церквушка, появлялся низкорослый, седенький, очень худой человек в старой, с широченным верхом фуражке, сдвинутой на затылок. Когда-то, наверно, ярко-красная, она теперь имела цвет недоспелой немытой морковки.
На старичке был надет ношеный-переношеный форменный пиджак с медными пуговицами — наверное, с чужого плеча. Брюки уж совсем не форменные, неглаженые и до смешного короткие. Сапог у него не было и вовсе. Зато на фуражке красовалась большая, некогда золотая кокарда. Начинаясь с этой важной кокарды, внизу забавный старичок кончался босыми ногами, на которых не спеша вышагивал к центру села.
На боку у человека висел похожий на пионерский барабан. В руках были длинные барабанные палочки. Весь он казался мальчишкой, как в сказке, внезапно превратившимся в маленького старика.
Остановившись посреди пустынной площади, барабанщик упирал свой инструмент в худой живот и трижды, с перерывами, выбивал длинную дробь.
На призывный сигнал к церквушке торопливо сходились все, кто мог. Сбегались любопытные мальчишки и девчонки.
Приходили женщины с младенцами на руках. Приплетались старики и старухи.
Дождавшись минуты, когда сельчан перед ним наберётся достаточно, старичок в затрёпанном форменном пиджаке вынимал из кармана бумагу и, развернув её и надев очки, ещё раз ударял по барабану. Затем, неожиданно очень громко, он выкрикивал:
— Атентие!.. Атентие!
Что значило: «Внимание! Внимание!»
После этого следовали прочитанные по бумаге объявления. Каждое из них отбивалось точкой на барабане. Потом шли следующие объявления.
Наши солдаты называли старичка с барабаном «Последними известиями» или «Румынским радио». Но ведь это и в самом деле почти что так и было. От него в деревне узнавали все новости.
Из выкриков барабанщика здешним жителям стало известно, что Красная Армия сломила сопротивление гитлеровцев под Яссами и что Румыния будет теперь воевать с немцами. От него крестьяне услышали, что диктатора Антонеску больше не существует, и всё прочее, что происходило в стране.
Ион, как только увидел старичка в красной фуражке, сразу же потащил старшину на улицу, к церкви, куда сходился народ.
И не зря потащил.
Сельский глашатай дождался побольше народа, ударил в свой барабан и объявил:
— Внимание, внимание! Для компании Красной Армии, которая стоит в селе, нужны продукты: картофель, морковь, свёкла, лук и другие овощи, — а потому следует: немедленно, от каждого крестьянского двора доставить: картошки столько-то, свёклы столько-то и всякого другого перечисленного. Ещё принести по зарезанной курице или по два десятка яиц.
Сообщив эту последнюю новость, старичок в коротких штанах пробил на барабане отбой и зашагал по уличной пыли на своих босых ногах назад к примарии. Крестьяне покачали головами и пошли по домам выполнять приказ. Старшина с Ионом поспешили ко мне. Ион был в волнении. Он догадывался о каверзе секретаря, но теперь убедился, что так оно и есть. Понять не мог, почему это продукты требуют с каждого бедного двора, когда рядом большое боярское хозяйство. Там у помещика картофельные поля, и бахчи, и куринная ферма. В десять раз всего больше, чем у всех крестьян, если их добро собрать в одно, потому что они на его ещё и батрачат.
Старшина тоже недоумевал.
— Какие курицы, какие десятки яиц?! Я про то примарю ничего не говорил, товарищ капитан.
— Это не примарь. Примарь тут ничего не может, — горячился Ион. — Это всё секретарь. Примарь этого не придумает, а секретарь — да. Он боярина боится. Не даёт у того ничего взять. Про куриц он нарочно, чтобы вы рады были, когда принесут: примария добрая, а чтобы бедняки решили: вот какая плохая компания Красной Армии... Если она тут долго стоять будет, у нас и одной курицы не останется. Детям нечего будет есть.
Дело действительно принимало странный оборот. Я велел пригнать полуторку и вместе со старшиной и Ионом поехал на ней в примарию. И глава села и секретарь находились на месте.
Когда мы, все трое, вошли в показавшееся тёмным после солнечной улицы помещение, примарь, увидев меня, даже привстал, а секретарь сделал вид, что чрезвычайно занят, и, кивнув нам, принялся рыться в каких-то бумажках на своём столе.
При помощи Иона я спросил у старика, почему дано распоряжение собирать продукты с крестьян, а не со склада боярина. Ведь есть на то распоряжение румынских властей. Всё взятое оплачивается. Примарь не знал, что сказать. Забормотал непонятное и, не найдя объяснения, обратился за помощью к секретарю. Тогда тот, поднявшись и полувиновато улыбаясь, принялся оправдываться тем, что у него такого распоряжения нет.