Кеша – и вдруг серьезный разговор. Это подкупает. Подумав секунду-другую, Галка опускается на скамейку. Кеша садится рядом. Мысли у него вразброд, и собрать их нет никакой возможности. Чтобы оттянуть время, он начинает настраивать гитару, вульгарно улыбающуюся портретами безымянных красавиц. Может, настроив гитару, он и мысли настроит?
– Я слушаю, – торопит Галка.
– А я еще ничего не говорю, – мелко острит Кеша.
– Ну, знаешь!..
– Погоди, Галка! Ну, не уходи!
Галка всем видом показывает, что только проклятая мягкотелость удерживает ее на этой скамейке. Однако не начнет ли сейчас Кеша признаваться ей в любви? Вон и на лице появляется совершенно несвойственная ему серьезность. Даже синяк под глазом приобретает какой-то торжественный оттенок.
– Хочешь, – выдавливает наконец Кеша, – я тебе спою?
Галка презрительно хмыкает, но ей все же становится весело. Может, он собирается сказать ей кое о чем словами песни? Недурственная форма признания, совсем как в эпоху рыцарства и серенад.
– Спой, светик, не стыдись.
Кеша откашливается. Торжественный момент. Бренчит гитара.
– Ты что, издеваешься?
Галка оскорблена в лучших чувствах, она даже слов для возмущения не находит.
– Не дуйся, Галка, дальше там нормальные слова, про это... про жирные питания.
– Про что?!
– И про соседей Гулливеров. Ну, смешно.
– Клоун ты! Говори, чего тебе от меня надо?
Господи, почему она все еще на этой скамейке? Что может быть интересного в этом клоуне?
– Понимаешь, – говорит Кеша, – у меня последние веселые деньки. Забрили.
– Поздравляю. Может, на пользу пойдет.
Нет, не клеится разговор. Надо ее как-то расшевелить, развеселить.
– А отец знаешь как выразился? Ущербному, говорит, армия, что безногому коньки. Это про меня-то, родную кровиночку!..
Нет, не помогает, сидит, как сфинкс египетский.
Кеша выщипывает из струн какое-то неразборчивое коленце, опасливо косится на Галку и пришлепывает их ладонью.
– А ты мне это... будешь писать мелким почерком?
Девушка отрицательно качает головой.
– А крупным?
Галка меряет Кешу до обидного презрительным взглядом:
– С какой стати?
– Как с какой! Всем пишут, а я что, рыжий?
– Так ведь и я не рыжая.
Галка смотрит на часы. Интересного, как видно, ничего не предвидится.
– Ладно, Кеша, счастливо отслужить. Извини, я спешу.
Кеша хмуро смотрит ей вслед. Возмутительная бессердечность! Он начинает подозревать, что не так уж хорошо разбирается в женской психологии. Все же женщины чересчур переполнены тайнами. Прямо нафаршированы ими.
Поскучав минут пять, он кладет гитару на плечо, как лопату, и бредет из сквера. Зря караулил. Хорошо хоть Галкина фотография у него есть, можно будет в армии изредка любоваться...
Игнорировать парикмахерские Кеша стал с раннего детства. Должно быть, это у него врожденное. Поэтому тропики на его голове буйствуют вовсю. Но в этот раз не больно отвертишься – приказ военкома. И вот тощий пожилой парикмахер, величавый, как потомственный дипломат, стрижет нашего героя под совершенно не модный «нуль». Он снисходительно и, как может показаться, с тенью брезгливости водит машинкой по Кешиной макушке. Время от времени дипломат многозначительно покашливает, словно собирается держать речь. А речь его начиналась бы, пожалуй, так: «Дамы и господа! Перед вами одна из разновидностей головы круглого идиота...» Но старик молчит.
Кеша млеет оттого, что его стрижет такая представительная личность. Даже когда дипломат нещадно выдирает пучки волос, Кеша не перестает уважать его. Одно неприятно: машинка все больше напоминает холодную, липкую лягушку. Ползая по голове, она каким-то непостижимым образом отупляет Кешины мозги. Не потому ли он вспоминает вдруг глупый, к тому же античный анекдот про сумасшедших, которым не нравилось, что их время от времени стригли? Они поднатужились и придумали, как сломать парикмахеру машинку.
При всем уважении к величавому старику Кеша не в силах удержаться от вопроса: если, дескать, в голову вбить гвоздь, машинка сломается или нет?
Дипломат перестает стрекотать машинкой и, видимо, усиленно работает головой. Наконец он неопределенно хмыкает и снова пускает на Кешину лысину лягушку.
– Это смотря какая голова, – помолчав, глубокомысленно говорит он. – В другую, так и железнодорожный костыль не жалко всадить.
Дипломату нравится это заключение. Он не без удовольствия повторяет его слово в слово и величаво поворачивается к соседнему креслу:
– А, Фотий Фатьяныч?
– Эт ты точно, Никодим Никитич, – часто кивает маленький вихрастый старичок, направляя бритву на засаленном ремне. Старичок, по всему видать, рад, что полусонное молчание, наконец, прервано, и пускается в рассуждения:
– Возьми моего Генку. Не просыхает, оглоед! Пришел вчера назюзюканный и орет: мне ваш муравейник в печенках сидит, сколько вас тут на квадратный метр? Пора, грит, вас помаленьку изводить хлорофосом! Нет, ты понял, Никодим Никитич? Хлорофосом, подлец! В армию негодяя не взяли, ума-разума не дали, так ему не то что костыль, железный лом не поможет!
