Я все-таки заметно выше и поэтому отделался малой кровью, труба лишь кокетливо забрызгала мне кончики волос. Чтоб не секлись, наверное. Про ноги и живот я скромно умолчу, главное, в лицо не попало. Почти.
Я издал такой рев, что папа понял: все пропало, и вернулся к месту преступления. Труба же продолжала возмущаться невежеством людей, не знающих, чем может кончиться попытка сжать воду. Ну или почти воду… Похожая на огромного жирного червя, она с тихим клокотанием все изрыгала из себя остатки того, чем ее начинили, будто внутри ее лопнул какой-то мерзкий пузырь.
— Я просто забыл сказать тебе, чтобы ты не смывал…
— Не топчись!!! — прорычал я и…
Мне бы хотелось написать, что, мужественно отплевываясь, я сыпал шутками и ободрял всех тонущих, но это не так. Боюсь, я был слишком строг с моим папой.
Собирая внутренности растерзанного червя, по локоть в его останках, я припомнил бедному отцу всё. И его сапожницкий лексикон, употребляемый к месту и не к месту. И мои истерзанные нервы. И то, как я могу давать автографы людям на своих книжках, когда родной отец у меня ярый гомофоб, судя по тому, как он меня называет.
Я даже не кричал, а просто выл, поминая папину жадность, что на хрена надо было ждать с вызовом бригады, и почему, ну почему папе надо было разбить унитаз именно в этот критический момент, и неужели он не мог подождать еще пять часов со своей диареей. Собачий салат я хотел оставить на десерт…
Папа очень погрустнел и вдруг тихо спросил, зачем он еще живет на белом свете.
Я сразу заткнулся и, заливая все химраствором, продолжал до полуночи драить наш ватерклозет. О себе я не думал, все равно было уже поздно.
Надо было как-то ободрить поникшего отца. Я долго думал. Очень долго. Даже успел все собрать в ведро и помыть начисто.
Я сказал, что вообще-то я сам виноват, что только дурак может, не разобравшись, с ходу нажимать на смыв, зная, что емкость переполнена, и жаль, что тебя не было рядом, ты ведь технарь, подсказал бы. Папа, слава богу, чуть посветлел и сказал:
— Да ладно, с каждым может случиться.
И, выходя уже из по-морскому чистого гальюна, стирая ли-и-ипкий пот со лба и стряхивая уж совсем какую-то мелочь с волос, я улыбнулся и сказал отцу:
— Зато, согласись, в остальном нам везет!
Я давно так долго не мылся в душе. Хотел сказать, что покой мне только снится, но это было бы неправдой. Сейчас уже второй час ночи, а я не спал уже сутки. А в шесть приедет ассенизаторская машина.
Приедет. Она приедет, и я убью всякого, кто скажет, что это не так.
Папа снова упал, и я его не успел поймать. Все-таки я старею.
Отец упал на спину, когда мы пили чай и смеялись. Он резко встал и не удержал равновесия, хорошо, что я притащил ему крепкий, мягкий стул, он спассировал падение.
Я прыгнул с другой стороны стола, хотел схватить его за руку, но поймал только папин чайный стакан, который просто взорвался у меня в ладони, так я в него вцепился.
Вся кухня в осколках, никто, слава богу, не пострадал, даже я сильно не порезался, пальцы немножко и, когда подбегал к копошащемуся, как младенчик, на полу папе, наступил на один из осколков, но это ерунда.
Зато папа теперь согласился на ходунки. Выбираю. Пускай каждый день дикий стресс — давно не жил настолько полной, настоящей жизнью. Уверен, когда-нибудь буду вспоминать этот период как поток сплошного, трудного счастья. Да и сейчас ощущаю его так.
Ведь я по-настоящему нужен. Я человек-собака. Служебная, сторожевая. Поводырь и ищейка. Спасатель и телохранитель.
Какая это радость и честь — служить не за страх, не за совесть даже, и не из-за бабла, а только ради любви.
Друзья говорят, что, хотя снова стал кожа да кости, я даже похорошел.
К сожалению, нарастающая деменция у отца принимает агрессивную форму. А что вы хотели, возраст, как минимум два микроинсульта уже. Он и падает теперь почти каждый день…
Мне надо научиться не принимать все близко к сердцу, понимая, что это не мой папа, это болезнь его кричит на меня.
Надо найти грань между тем, чтобы не позволить превратить себя в мальчика для ежечасного битья, и тем, чтобы не передавить. Нащупается, конечно. Но надо торопиться.
Нашел объявление, купил и привез папе хорошие немецкие ходунки.
Бегает мой мальчик по дому, только колеса жужжат.
Это тебе не тросточка, это как настоящий танк. Мы теперь танкисты.
Папа кричит уже час и называет меня «чудовище». Я принес рыбу с рынка и положил пакет прямо на стол. А папа уронил кусочек пряника и усмотрел в этом связь. В свете всего ранее сказанного «чудовище» — это уже прогресс.
Я такой чудовищный балбес, что мне давно пора валить обратно в Германию из папиного дома. А чудовища все такие — приходят, когда их не зовут, подселятся, гады, и не выведешь. Может, я таракан? Э, нет, бери выше. Папа считает, что я его крест и наказание за грехи. Интересно, какие у моего отца грехи? Он прожил такую жизнь, что, по-моему, было бы не грех и выдумать себе парочку настоящих грехов, посимпатичней.
