Отец старел, старел себе потихоньку и постарел. Обратной дороги нет. Старый человек из этого мира уже почти ушел, а в другой еще не вошел. Ужасное состояние. Близкому надо делить и его.
Когда-нибудь в этом перешейке между двумя мирами окажусь и я. Буду сползать в эту серую, гугнивую мглу один. Меня некому будет поддержать, удержать в этом мире.
Одного этого достаточно, чтобы рожать себе детей. И растить их так, чтобы они любили тебя и помнили таким, каков ты есть. Был. Чтобы боролись за тебя до последнего с желтоглазым, безумным, оскаленным слюнявой пастью чудовищем — старостью. Дрались, отгоняя ее хотя бы на время, зная, что проиграют и зверюга рано или поздно доберется до своей добычи.
Но пусть, сука, знает, что она может забрать у меня отца, но никогда — любовь к нему.
Раннее утро. Воздух тих и влажен. Вышел за ворота, постоять, подумать. Скоро ведь это кончится, даже наш тихий поселок наполнится дневными звуками. Но в эти минуты так хочется жить здесь и теперь…
Неожиданно сзади раздается обиженный визг. Собака Белка разбаловалась окончательно: как не выйду на улицу, скребется в ворота, пытаясь выползти в кошачий лаз.
Застрянет же там, снова мне возиться. Вздыхая, открываю ей калитку. Жалко этой хрупкой тишины — на улице никого нет, пусть побегает.
Радостно пыхтя, собака Белка вылетает за ворота, мимоходом благодарно обтираясь головой об меня, и несется нюхать, метить и делать все, что положено собаке в дикой природе.
Сонный покой в нашем тупичке, ни людей, ни машин, да и до проезжей части далеко.
Неспешно иду вдоль нашего старого забора, вот розовый куст, который посадила мама. И вдруг замечаю притаившуюся соседскую болонку в траве. Как она выскочила без хозяина на улицу, не понимаю. Забыли ее вечером, что ли…
Болонка, пушистая и белая, как одуванчик, настороженно смотрит из-под листочков на бегающую возле здоровенную овчарку. Блин, ну вот и напряги.
Пытаюсь поймать Белку, сделав к ней резкий бросок, но в силу раннего пробуждения и сорока шести лет уступаю собаке, та с глупым хохотом улепетывает от меня. Тогда подхожу к приоткрытым соседским воротам, чтобы запустить туда болонку. Собака Белка добродушная (если ее не злить), но кто ее знает, как отреагирует.
«Иди домой, давай», — шепчу я собачке, и та вроде понимает, на полусогнутых чешет ко мне, я открываю соседскую калитку, и тут болонка, дура, накидывается со звонким лаем на меня.
Ну или я дурак, фиг его знает, собака, в принципе, права.
Однако Белка уже несется ко мне, раздув пасть, как кобра капюшон.
— Проблемы? Где проблемы?
— Иди отсюда!
Да куда там… Болонка, взвизгнув от ужаса, бросается в сторону, и тут ее настигает Белка.
— Ой, смотри, какой мяч!
— Дура, я не мяч! Я могу быть страшна!
— Зови меня Роналду!
Белка начинает гонять собачку между лапами, на морде радостная ухмылка.
— Футбол! Да здравствует футбол!
— Я дорого продам свою жизнь!
— Сидеть! Стоять! Пошла вон!
Белка и не думает кусать болонку (вдруг мяч лопнет), просто катает ее лапой по земле, держа свою морду на отлете (Котасина школа), и в этот момент я хватаю ее за холку и тащу домой.
Болонка ликует:
— Ага! Тебе влетит сейчас! Дура, дура!
— Максим Викторович, я не понимаю, почему вы постоянно портите самые радостные…
— Ты запарила! Ты запарила меня уже!
— Да подумаешь, что ей будет-то?
— Почему ты не слушаешься никогда? Ы?
— Вот это «Ы» было лишнее…
— Домой!
— Вот теперь не пойду. Я обиделась и не пойду.
Волоком тащу упирающуюся овчарку к воротам дома.
— Ни-ко-гда! Больше! Не выпущу!
— Пусти меня, пусти, там мой мячик…
Запихиваю возмущенно подвывающую овчарку за железную дверь. Болонка носится вдоль нашей ограды, празднуя победу.
— Ты тоже вали! Все утро испортили!
В воздухе еще болтаются обрывки тишины, с сожалением смотрю, как они оседают на землю. Сволочи. И так покоя душе моей нет, так еще и эти минуты украли.
Как мне жить в этом шумном мире?
Доброе утро. Хотя звучит как издевка.
Я помню, было мне лет десять, наверное. Мы стояли с мамой на балконе четвертого этажа нашей кирпичной пятиэтажки. Пахло кленовыми листьями, пылью летнего города, а на кухне закипал чайник. Мама улыбалась, и я тоже, был редкий момент нашей легкой, безоценочной близости. Мать моя обычно была строгой женщиной. А возраст у меня был таков, когда только начинаешь осознавать, что ты одинок и дистанция с родителями будет только нарастать.
Но в это мгновение мне ясно показалось, что мы так же близки, как в раннем детстве, был тот же свет, тот же балкон и звук закипающего чайника, может быть, он был самым важным. Мама улыбалась той же улыбкой, что и пять лет назад, да и как могло быть иначе — что такое пять лет для взрослого человека, а для десятилетнего мальчишки это полжизни, подумайте!
Это сейчас я бы улыбнулся и постарался до конца насладиться этими мгновениями, легко отпуская, смирясь с неизбежностью их ухода, но тогда я вдруг испугался, что мама вот прямо сейчас перестанет улыбаться и уйдет, и разом все кончится, и, когда закипел чайник, бегом помчался на кухню налить нам чая и вернуться, я очень спешил.
