Как правило, ребята такие, заключённые, поступали из Белоруссии, Прибалтики, с Украины, из Центральной и сибирской России. На первое время их помещали в комендатурах (на той стройке таких комендатур было сначала девять, затем шестнадцать). Ютилось в них около трёх тысяч человек. Из-за такой скученности возникало много неразберихи, антисанитарии, конфликтов и разных диких лагерных сцен. Особенно любили покуражиться блатные.
Администрация как могла старалась навести порядок. Впрочем, порядок заключённые, как правило, наводили своими силами, с помощью своих авторитетов. Но власть тоже должна была держать руку на пульсе этого общего жития. И регулярно направляла комиссии (из Москвы, Красноярска, ЦК профсоюзов) по проверке условий жизни и работы в рамках положений по охране труда.
Это был ритуал, далёкий от реальных нужд заключённых. Точнее, это было издевательство высокого начальства. С налётом кощунства. Возникал саркастический вопрос: «Что проверяют – охрану труда от работяг или охрану работяг от труда?»
Поясню. Странно было видеть, как хорошо одетые, благоухающие одинаковым парфюмом советские контролёры-профовцы с удивлением, будто они из другой галактики, спрашивали: «Почему в столовых нет салфеток, а из приборов только ложки?» Или: «А почему вот здесь у вас краска облупилась и капает кран?» И прочее в таком духе, не имеющее отношения к той нашей жизни.
При этом, конечно, контролёры всё понимали. И никто не воспринимал всерьёз их требования. Сплошная формальность – от комиссии к комиссии, от отчёта до отчёта. Посланцы столицы, области или края шли в комендатуру-общежитие, где по блокам жили условно освобождённые и условно осуждённые, и осматривали, например, гиперхлорированные туалеты. Такие показы всегда походили на плохой спектакль, где актёры знали, что хреново играют, а зрители делали вид, что верят. Почти каждый такой «поход в массы» и «общение с народом» заканчивались курьёзом, театр превращался в цирк.
И вот стоит такая почтенная комиссия на одном из этажей здания комендатуры. У всех проверяющих внимательные, задумчивые лица. Сразу видно, борьба за гигиену и моральный облик советского заключённого-строителя для них самая главная задача в жизни. Хорошо играют, проникновенно. Задают вопросы, вникают в детали, требуют. Укоряют. Мягко грозят. За ними полукругом администрация комендатуры в форме. Мясистые рожи, отрешённые, как у идолов с острова Пасхи.
Старший по этажу, из условно освободившихся, говорит:
– У нас регулярно меняют бельё, мы ходим в баню, многие хотели бы посещать библиотеку, но… к сожалению, у нас её пока нет. Самые интересные книги и журналы передаём из рук в руки, зачитываем до дыр по ночам…
Старший по этажу продолжает рассказывать, какие тут живут интеллектуалы-книгочеи, которые страдают без новых книг, и в этот момент с шумом распахивается дверь одной из сорока комнат, больше похожей на камеру, двое пьяных в хлам тружеников выносят оттуда нечто завёрнутое в одеяло, похожее на бревно. И один из них орёт:
– Кому бабу за трёшку?
Комиссия почти бегом, не услышав реакции этажа на это предложение, перемещается на другой этаж и продолжает наивно удивляться: «Почему двери со смотровыми окнами в каждой комнате? Почему на дверях нет замков и можно войти в любое время? Это нарушение всех правил!»
Заканчивалась одна клоунада, и тут же начиналась следующая.
И так каждый раз, про права и салфетки, замки на дверях и личное пространство. Они делали вид, что проверяют, мы делали вид, что принимаем к сведению замечания.
Ударная комсомольская стройка!
Боевой дух для трудового подвига нам поднимали вовсе не рублём, хотя и это было немаловажно. Существовало такое понятие – соцсоревнование, у победивших бригад висели вымпелы «Ударник социалистического труда», ещё какие-то, тоже красные и бархатные. Мы за них бились, поскольку к такому вымпелу прилагалась не только премия, но и почёт.
В отрядах, работавших на стройках и лесоповалах, тоже надо было подводить какие-то итоги. Приезжали люди из разных организаций – профсоюзных, комсомольских, иногда даже партийных – и пытались, довольно наивно, нас, строителей, спрашивать об итогах работы заключённых. Это было бессмысленно. Мы что, скажем: «Вот хорошие зеки, вот плохие»?
Приезжает очередной такой человек. Мы с ним даже учились на одном курсе. Я после этого уехал строить, а он никуда не уехал, а ушёл в комсомол, на производстве не работал. Но тем не менее появляется уже по партийной линии:
– Хочу подвести итоги соцсоревнования.
– Какое соревнование! Это колония строгого режима. Но, если ты хочешь, давай, конечно, попробуй. Они обедают у нас в четыре смены, потому что столовая небольшая, а их много, одна бригада, вторая, третья, четвёртая.
– И всё же я должен это сделать.
– Ну, езжай, делай.
Возвращается злой, возмущённый.
