Теперь воспоминания о прошлом часто занимали Анино сознание. Понятное дело, ведь в это лето Ане совершенно нечего было делать, внуками ее не беспокоили, они посещали лагеря, ни о каком спектакле никто и не помышлял. Аня так и знала: вот не стала она ничего предлагать, и театральной деятельности как не бывало. «Королевский бутерброд» — был их последней продукцией. Вообще-то что-нибудь с детьми порепетировать ей ничего не стоило, могла бы даже и вовсе сама со всем справиться, просто не было настроения и желания. Когда изредка она оставалась с детьми одна, Ане начинало казаться, что внуки — это ее дети … она на них покрикивала, прогоняла, когда они начинали друг на друга жаловаться, … а потом кто-нибудь кричал ей «бабушка … бабушка …» и действительность вновь неумолимо возвращалась. Аня теперь выглядела нисколько не старше своих дочерей, но внуки странным образом этого не замечали. Она была для них бабушкой и все тут! Было понятно, что на ее внешний вид они вообще не обращали никакого внимания. Иногда все собирались по выходным, делали барбекю, выпивали бутылку другую вина. Каждый старался делать вид, что … все нормально. Никто не обсуждал ни ее внешнего вида, ни самочувствия. Ну, что ж … так и надо. Со смертельно больными людьми всегда делают такой вид. Аня прекрасно знала, что Феликс им все сказал, и ждала хоть какую-то реакцию. Но ее не было, совсем … никакой!
«Интересно, а понимают ли они, что меня скоро не будет. Хоть бы что-нибудь сказали!» — горько думала Аня, подавая на балконный стол еду, меняя тарелки. «А может я остановилась? Больше же со мной ничего не происходит» — Ане так хотелось остаться с ними со всеми. Она чувствовала все большую и большую близость с ребятами, она их всех лучше понимала: их желания, настроения, причины поступков. Девочки воспринимались ею как подруги, с ними хотелось посмеиваться над Феликсом, над мужьями, иметь какие-то мелкие секреты, которые они бы не сказали ей, матери, но девочки явно избегали находиться с ней наедине. Они просто не знали, как себя с ней вести, что говорить. Аня прямо осязаемо чувствовала их дискомфорт. Наверное, если бы было можно, они бы все предпочли совсем от них с Феликсом отдалиться. Но, никто о таком не помышлял, один Сашка в своем Нью Джерси был «весь в белом» … как всегда. Он конечно тоже был в курсе, ему же сказали. Феликс или девочки? Аня не знала и не спрашивала. И все-таки ей было обидно: «надо же … знает, а не едет с ней повидаться. Эх, Сашка».
Периоды деятельности сменялись у нее упадком сил, кислым, подавленным, депрессивным состоянием. Она валялась на диване и думала о том, что … вот она умирает. Каждого человека ждет смерть, но … она же совсем нестарая, полна сил и еще не готова уходить. Мама тоже была не готова … да, но мама скорее всего даже не заметила момента, когда струйка крови вылилась в мозг или … как там это случилось. Не знать о смерти — это классно. А она, вот, знает. Каждый новый день ее приближает к концу. «Всех приближает» — отвечал ей внутренний голос, ее оппонент в собственной голове. Аня думала о том, что сейчас ее угнетает не смерть, как таковая, небытие, невозможность оставаться со своей семьей … а скорее вопрос «как»! Как ее не будет? Через что? Вот это и было причиной ее терзаний. Одно дело серьезно заболеть, даже смертельно и через надежды, лечения, разные терапии прийти к сознанию, что ничего не помогает, смириться и ждать смерти, а другое … она ведь не чувствовала себя больной. Наоборот! Как уйти из жизни такой здоровой и полной сил? Да она крепче своих девочек, на ней воду можно возить … и … что «и»?
Аня вспоминала, как дико она боялась рака. А вот и не было у нее никакого рака! Но лучше бы он был. Аня «видела» всю эту картину: она борется, сколько сможет, потом лежит в больнице, исхудавшая, бледная, покорная, но … благостная. Олег делает все, чтобы она не страдала. Семья толпится в палате, и она тихо «уходит». Или она уже несколько дней в коме, на капельницах. Надежды нет. Но ей уже «хорошо». В палате только медсестры, которые констатируют ее смерть и под утро звонят Феликсу, а он — детям. Дальше — понятно. Аня ездила на работу мимо «Funeral House», солидного одноэтажного похоронного заведения, около которого часто стояли машины, и «выбирала» его для себя. Закрытый гроб, ну … хоть белый, на крышке цветочки … торжественная музыка. Она, кстати, выбрала для себя музыку, какая ей нравилась, и сказала об этом Лидке, еще давно. Лидка не удивилась. Потом гроб уходит в нишу, девочки промакивают глаза и поддерживают Феликса. Сашка … достойно поодаль. Ну, в общем — нормально, как у людей. Но, в том-то и дело, что ничего этого у нее не будет: ни болезни, ни прощаний, ни гроба, ни страдающего Феликса, ни плачущих дочерей, ни достойного, мужественно сдержанного Сашки.
