— Вот как ты это видишь … ладно, посмотрим. Просто у меня нет мужества жить дальше, а потом умереть таким образом …
— Вот мам, в этом-то и дело: ты не умрешь, ты просто исчезнешь, а это разные вещи. Разве не здорово исчезнуть, а не умереть? Чтобы не было трупа, похорон …
— Здорово. Я подумаю над тем, что ты мне сказал.
— Мама, давай получим удовольствие друг от друга, у нас впереди целых два дня. Я проведу два дня в обществе обалденной женщины, мы с тобой будем гулять, на меня все будут смотреть и завидовать. Ты — одна такая. Пойми, не надо смотреть на это, как на несчастье, наоборот, нам — повезло!
Саша повторял свое «повезло», как мантру, и говоря все это, сам верил своим словам. Неужели эта женщина его мать? Она отличается от всех женщин, которых он тут знал. В чем отличие? Оно есть, но Саше не удавалось его сформулировать: то ли спокойная уверенность в себе, то ли европейский стиль, немного ретро, такой здесь редкий и трудно замечаемый мужчинами. Саша, как и любой мужчина, не замечая деталей, видел целое: свободный костюм с кружевами и прошвами, в меру открытый ворот, в меру длинная юбка, изящный макияж, когда непонятно — все накрашено или ничего. А какой цвет? Бабушка называла это — палевые тона. Смесь светло-бежевого, чуть розоватого, желтоватого. Приглушенная стильная гамма, как будто достали из бабушкиного сундука старые ночные рубашки, пожелтевшие, пахнущие лавандой, невесомые и представимые только на шикарных женщинах прошлого. Какие босоножки: закрытые на пятке, без каблука, с длинными ремешками, облегающими ноги, как у греческих сандалий. И такой маленький размер. На голове была бы уместна маленькая шляпа, но она не надела шляпу, безошибочно зная, что шляпа все-таки здесь была лишней. Вкус и чувство меры, вот что Сашу завораживало в этой женщине, которую ему было сейчас невозможно видеть своей матерью. Умом он понимал, что это — она, но … с другой стороны, нет, так воспринимать ее было уже трудно.
Они погуляли по Джорджтауну и он проводил Аню до электрички. Два дня пролетели как романтическое путешествие. Они фотографировались, сидели в кафе, ездили на водопады, даже успели сходить в субботу вечером на концерт в Центр Джона Кеннеди. Вечером в воскресенье Саша улетел. Они попрощались просто, без слез, оба усталые и уже в мыслях о предстоящей неделе. Аня должна была явиться в Лаборатории к 9-ти утра.
Мысли о самоубийстве не оставили ее полностью, но после Сашиных слов она стала сомневаться в своем решении. Он был первым, который с ней поговорил о случившемся в таком ключе. Девочки и Феликс предпочитали молчать. Аня знала, что они просто не знают, что ей говорить, надеются на чудо. А еще она знала, что по-сути Сашка, как всегда хорошо устроился, он был большой теоретик … а вот ее семья в Портленде … они не могли позволить себе быть теоретиками. С ними двухдневное «романтическое путешествие» невозможно, с ними ей надо было жить, сколько ей там еще осталось.
С утра Аня явилась в Лаборатории в кабинет к доктору Колману, который встретил ее как старую знакомую. Свидание их продолжалось всего несколько минут, так как доктор Колман сказал, что он будет с ней каждый день обсуждать результаты исследований, но пока их нет, обсуждать нечего. Сегодня она должна пройти много тестов и завтра с утра он их ей представит и объяснит. Аню водили из кабинета в кабинет, брали кровь, заставляли сдавать анализ мочи, делали рентген, УЗИ, электрокардиограмму. Лаборанты и техники были молчаливы и эффективны, хотя особой любезностью, к которой она привыкала в поликлинике, сотрудники не утруждались. Тут было оборудование, в поликлинике ненужное и непредставимое: центрифуги, какие-то барокамеры, капсулы, тренажеры с проводами. Аня когда-то видела подобное в документальном фильме о подготовке космонавтов. Она устала, и процедуры уже совершенно не казались ей любопытными. Да это еще было что! Вот завтра ей следовало начинать прохождение всех без исключения специалистов, которые будут заказывать анализы по своему профилю. На следующее утро Аня снова увиделась с Колманом и у них состоялся примечательный разговор:
— Анна, у нас есть первые результаты самых общих анализов. Никаких патологий на сегодняшний день у вас не выявлено. Конкретные цифры позволяют нам судить о вашем вероятном возрасте. Метрический, календарный ваш возраст — 66 лет, а условный ретроспективный примерно — 26–28 лет.
Аня ничего не ответила. Ее мучил всего один вопрос: на сколько ее хватит? Как быстро все будет развиваться. Ее снова охватили мысли о свободном выборе все прервать, не ждать конца процесса. Но все-таки какие прогнозы? Почему он ей об этом ничего не говорит? Вчера она разговаривала с Феликсом и он умолял ее задать именно этот вопрос. Колман как будто подслушал ее мысли:
— Анна, ваше ретроспективное развитие идет довольно быстро и прервать его не в наших силах. Хотя у меня по-этому поводу есть предложение … Я прошу вас меня выслушать.
— Да, я вас слушаю, доктор Колеман.
