Это было так не похоже на Дюпортуа. Но сейчас он казался искренним. У Джейн пропало настроение читать электронную почту. Была половина девятого. Возвратившись домой, она позвонила в дверь к Лине, и та сразу же ей открыла.
— Привет! Хорошо съездила?
Толстый серый кот стал тереться о ноги Джейн. Она вошла в загроможденную мебелью гостиную, которую Лина использовала под кабинет, и протянула ей письмо. Лина пробежала его глазами.
— Ты не думаешь, что с этим пора покончить?
Лина покачала головой и улыбнулась.
— Опять все сначала. Ему следовало бы взять тебя своим адвокатом — после совершения преступления.
Кот запрыгнул на спинку кресла, поближе к Джейн.
— И все-таки, — сказала Джейн, — он уже и так достаточно наказан. Нельзя мешать ему устроиться на работу и лишать средств к существованию. Лежачего не бьют.
Она чихнула и прогнала кота.
— Странная вещь: этот кот все время к тебе липнет, — заметила Лина. — А между тем он не такой ласковый, как Лара, и никогда ни к кому не подходит. Наверное, чувствует твой твердый характер. Будешь что-нибудь пить? Апельсиновый сок? Херес?
— Нет.
Джейн села на старый диван, покрытый мягким пледом, который был весь в кошачьей шерсти, и снова чихнула. Эрл Грей прыгнул ей на колени, устроился поудобнее и закрыл глаза. Он был толстый и тяжелый. Джейн оттолкнула его. Лина села напротив Джейн на подлокотник кресла. Она почесала себе шею.
— Джейн, моя позиция проста и непоколебима. Очень печально, что ты не понимаешь, о чем я говорю.
Джейн прикусила нижнюю губу, с сарказмом глядя на Лину.
— Будь это единственный факт, — снова заговорила Лина, — все было бы по-другому. Но речь идет о двух случаях за два года. Я читаю это письмо и, честно говоря, не верю, что этот тип понимает, в чем его проблема. То, что он крайне расстроен из-за того, что не устроился на работу в Нью-Йорке, сомнения не вызывает! Мне очень жаль, но он действительно может обижаться лишь на самого себя, с этим я согласна. И не на свое сознание, а на свое подсознание, на что-то странное в себе, что побуждает его совершать бестактные поступки и терроризировать девушек. Не думаю, что он сможет остановиться. Я бы не удивилась, если бы с ним и во Франции произошло что-то похожее: иначе, с чего бы это он бросил учебу и уехал из страны? Его поведение напоминает мне поведение педофилов: они могут искренне сожалеть и даже осознавать, что совершили что-то ужасное, но не могут остановиться, — это сильнее их, и именно поэтому общество обязано защищать от них детей.
— Насколько мне известно, я — не ребенок. И Дюпортуа ничего не совершил: он не дотронулся ни до чьего тела.
— Это всего лишь вопрос времени. Я предпочитаю не рисковать. В Дюпортуа есть что-то гнилое, и как только рассказываешь декану о его шуточках, у того сразу же пропадает желание брать его на работу.
— Еще бы! Потому что…
— Почему? — прервала ее Лина, повысив голос. — Потому что все видят здесь повторяющийся сценарий и думают о молоденьких студентках, которых обязаны охранять! Я лично ничего не имею против Дюпортуа. Пока он не будет преподавать девчонкам, которые могут вызвать в нем желание сыграть с ними мерзкую шутку, он может делать все, что хочет: изучать право, быть литературным посредником или развозить пиццу, работать на Уолл-стрит или зарабатывать кучу денег в агентстве недвижимости, мне все равно. Кстати, я собиралась разогреть остатки пиццы с четырьмя сортами сыров. Будешь есть?
