– И это стало вашим третьим столкновением с тем местом и его жутью? А когда случились первые два?
Влад старался говорить так, чтобы его вопросы можно было принять за бытовое любопытство. Отсутствие визуального контакта мешало понять, как Валентин Евгеньевич их воспринимает, но тот факт, что он продолжал отвечать, обнадеживал.
– В детстве я пару раз бывал в том лагере. В том числе в последний год его работы.
– То есть когда произошло убийство? – удивленно уточнил Влад, и на этот раз ему ничего не пришлось играть.
– Именно. Плохо помню, как все происходило, мне было всего девять. Но, думаю, те события очень повлияли на меня.
– Поэтому вы стали психотерапевтом?
Валентин Евгеньевич нервно хохотнул.
– Да, черт побери, каждый из нас приходит в профессию через психотравму. Моей стала смерть того мальчика. Он был из моего отряда.
– Да ладно? Кошмар какой…
– Не говорите, – снова вздохнул Валентин Евгеньевич. – Поэтому, когда лагерь снова открыли в нулевых, я пошел туда работать, хотя это было не совсем по моему профилю. Но меня тянуло туда. Я должен был вернуться, чтобы проработать случившееся в моем детстве, взглянуть на это с высоты прожитых лет и полученного опыта.
– Это, видимо, была ваша вторая встреча с этим местом, – догадался Влад. – Но разве в тот раз там происходили какие-то ужасы? Я слышал только про одно убийство.
– Тогда обошлось без убийств, – признал Валентин Евгеньевич. – Точнее… Скажем так: из людей никто не пострадал.
– Что это значит? А кто пострадал?
– Был неприятный эпизод с животными. И с куклами.
– С куклами? – нахмурился Влад. – Куклы пострадали?
– Да, – голос психотерапевта прозвучал неожиданно серьезно. Под ним снова скрипнуло кресло, и следом застучал метроном. – Удивительные они существа – куклы. Вы не замечали? Не замечали, конечно. Они живут рядом с нами, а мы почти не обращаем на них внимания.
– Существа? – напряженно переспросил Влад, против воли прислушиваясь к ритмичным ударам и чувствуя, как наваливается сонливость. Видимо, сказывалась волнительная ночь: после ухода Юли он так и не смог нормально уснуть и в конце концов встал гораздо раньше, чем обычно. – Они же неживые…
– Большинство из них – безусловно, – согласился Валентин Евгеньевич. Голос его с каждым словом звучал все более и более странно. – Но еще в то лето, в детстве, я понял, что кукла кукле рознь. Большая часть кукол – просто кусок пластика. Или дерева. Реже – тряпки. Но есть и другие, не менее живые, чем мы. Они смотрят тебе в глаза. Рассказывают свои истории. Надо просто научиться их слушать.
Влад чувствовал себя все менее и менее комфортно. Ему хотелось уйти, но ритмичный стук метронома и тихий голос Валентина Евгеньевича завораживали, заставляли тело наливаться тяжестью, усталостью. Глаза сами собой закрывались, Влад уплывал куда-то, с каждым новым ударом все с бо́льшим трудом держась за сознание и голос психотерапевта.
– Однажды вы тоже услышите ее, – пообещал тот. – И все поймете. Увидите ее красоту. Для этого вам не потребуются глаза.
– Ее? – Губы уже едва шевелились.
– Куклы.
Владу показалось, что он снова услышал тихий скрип, но на этот раз скрипело не кресло. Однако, что именно стало источником звука, он понять не успел, окончательно потеряв контроль над своими мыслями и телом.
Столь быстрое обнаружение Кирилла Пронина живым и невредимым Соболева, конечно, радовало, но тот факт, что парень продолжал играть в молчанку, отрешенно глядя в пространство, раздражало. Он послушно выполнял любые указания, было несложно забрать его из лагеря, привезти в отделение, а позже и передать родителям под подписку, не дожидаясь, пока те придут качать права с адвокатом. Пронин принимал еду и напитки, узнавал родных, но молчал. Хотя говорить мог, это Соболев знал наверняка. Когда они с Петром Григорьевичем нашли его в пустой комнате бывшего жилого корпуса, на который указал Федоров, парень произнес:
– Тут была кукла.
Произнес, глядя на Соболева с отчаянной тоской и указывая на стул, с которого они его заставили подняться, чтобы отвести в машину.
Кукла. Опять кукла! Федоров тоже говорил, что парень должен держать в руках куклу, но той нигде не было.
Повторный осмотр лагеря результатов не дал: если убийца и был где-то там, то успел удрать. Темнота и парочка дыр в заборе работали на него. А может быть, его там и не было, ведь по данным наружного наблюдения Шмелев никуда не выходил, весь вечер находился дома.
Но кто же тогда привез Пронина в лагерь? Может ли у Шмелева быть сообщник? Или просто психотерапевт на самом деле ни при чем?
Но даже если так, и кто-то другой убил (предположительно) Бойко и похитил Пронина, а потом привез его в лагерь, чтобы разделаться с ним в той же манере, почему этот человек не пошел до конца? Кто ему помешал? Точно не нагрянувший с напарником Соболев: на тот момент капот автомобиля, на котором Пронина привезли, совсем остыл. Значит, приехали они не пару минут назад. Сколько нужно времени, чтобы убить человека? Соболев точно знал, что не очень много.
