Внезапно толпа как-то поредела и сама собой раздалась в стороны; по освободившемуся коридору шла та самая женщина-судья с пылающим мечом. Она погасила его на ходу, стряхнула изукрашенную робу, оставаясь в простых линялых джинсах и свободном бежевом свитере, украшенном одной-единственной алой розой, и наконец стянула маску-шлем, позволяя каштановым волосам рассыпаться по спине и плечам.
Она была, пожалуй, очень красивой – с нежной светлой кожей, лучистыми тёмно-голубыми глазами и сеточкой морщинок в уголках глаз, намекающей, что эта женщина часто смеётся и не стесняется своего возраста.
Конечно, я тотчас её узнала.
– Йен! – махнула она рукой и улыбнулась с таким искренним, неподдельным счастьем, что сердце у меня защемило. – Великий Хранитель… Это и правда ты, да?
– Флёр, – ответил он как-то беспомощно и улыбнулся в ответ. – Ну, до Великого Хранителя мне пока далеко…
А я видела, каким стало его лицо, видела нежность в глазах – и понимала куда больше, чем хотела бы. Моя рука выскользнула из его, но Йен и не заметил, как не заметил и то, что я отступила.
На шаг, на два, на три – пока не наткнулась спиной на Хорхе.
– Урсула, вы в порядке? – спросил он тихо.
Флёр обнимала Йена, обвив его шею руками, и беззвучно плакала: сомкнутые ресницы слиплись от слёз, а губы дрожали.
– Да, – ответила я беззвучно. – Нет. Нет. Хорхе, мне надо… Мне надо побыть одной, прямо сейчас. Можно это сделать незаметно?
Он долго смотрел на меня и, кажется, многое хотел сказать. Но сдержался и кивнул:
– Разумеется, Урсула. Если вы этого желаете.
С Арены мы ушли без всяких премудрых чар, через тривиальный подземный ход.
Никто меня не окликнул и не попытался вернуть.
От веточки олеандра, приколотой к лацкану пальто, исходил сладкий, тягучий запах, от которого болела голова.
Ночь была освежающей.
Мне казалось, что суд и последовавшее за ним сражение тянулись многие часы, но когда мы вышли, то небо на западе ещё пылало – узкая красная полоса над самым горизонтом. После чудовищной какофонии взрывов, криков, грохота обрушающихся трибун и многоголосья чар тишина казалась оглушительной. На траве лежала роса: проведёшь рукой – ладонь станет мокрой, но от земли шло тепло, как в самые жаркие летние ночи.
Издали я почувствовала на себе чей-то взгляд и, обернувшись, заметила группу чародеев, которых вела старуха в тёмно-зелёном балахоне до самых пят. Мужчины, женщины, дети, все одеты либо старомодно, либо бедно; девочка чуть старше тринадцати лет замыкала шествие, баюкая на руках младенца, и вокруг неё вращались полупрозрачные планеты, звёзды и туманности.
– Тисовая ветвь, – чуть слышно пояснил Хорхе, тронув меня за плечо. – Когда-то очень давно вся власть была сосредоточена у них в руках, а ныне их голоса едва слышны в общем хоре… Дуб и Омела, впрочем, вовсе не пришли. Нам сюда, Урсула.
Мы прошли через рощу, где было темно и одуряюще пахло лилиями; иногда в прогалах между деревьями виднелись поляны, где мертвенный лунный свет выхватывал из мрака очертания продолговатых, похожих на стелы камней, деревянных столбов и невысоких земляных насыпей. Потерянные души плыли над ними, как светлячки, бесцельно и беспечально. В какой-то момент заросли стали почти непроходимыми, но стоило отвести в сторону гибкие лозы, точно занавес – и за ними открылся путь, точнее, узкий коридор, обитый деревом и освещённый масляными лампами.
Огоньки трепетали на сквозняке, но не гасли.
– Самая короткая дорога к большому городу, – произнёс Хорхе с полуулыбкой. – Хотя и не слишком комфортная для вас в нынешнем состоянии, пожалуй. Скажите, если устанете.
Я послушно кивнула, но за весь последующий путь так и не проронила ни слова. Было нечто умиротворяющее в том, чтобы идти по лестницам то вверх, то вниз, петлять в лабиринте туннелей, ощущая честную и простую физическую усталость. Дыхание немного сбилось; все силы уходили на то, чтобы не отставать от проводника и не спотыкаться на ступеньках. А когда очередная дверь привела нас не на новый виток каверны, а в город, полный жизни и полночной суеты, на меня нахлынуло разочарование.
Хорхе что-то спросил; я то ли пожала плечами, то ли кивнула, и его это вполне удовлетворило. Мы прошли на вокзал, практически пустой в это время, дождались поезда и заняли свои места, на сей раз в купе. Когда передо мной появился бумажный стаканчик с кофе, я на автомате взяла его и отпила, почти не чувствуя вкуса; пёстрая лента огней за окном летела всё быстрее, как на ускоренной промотке, а затем начала гаснуть – мы выехали из города, и из освещения остались только фонари на станциях.
Наверное, у меня было очень странное лицо, потому что Хорхе вдруг спросил ни с того ни с сего:
– Урсула, вы хотели бы причинить Йену боль?
Вопрос прозвучал столь абсурдно, что даже выбил меня из состояния оцепенения.
– Нет! – откликнулась я испуганно и едва не опрокинула на себя кофе – чёрный, но сильно разбавленный водой, как выяснилось, выбрать такой мне самой бы и в голову не пришло. – Нет, конечно! Зачем?
