Больше я её никогда не видел.
И вообще: всё вдруг стало... вроде как исчезать. Из того мира, к которому я привык, из моего личного благоустроенного бытия стали выпадать целые жизненные фрагменты, оставляя после себя даже не пустоту, не провалы, а некое слепое ничто. Словно рушились одна за другой стены дома, открывая меня пронизывающим сквознякам.
Первым из моего мира исчез Лёлик. До лета он ещё как-то держался: кряхтел, подёргивался от возмущения, но всё же грамотно монтировал ролики,
сдавая их точно в срок. Но однажды июльским солнечным днём в асфальтовый дворик перед нашим флигелем явилась компания мальчиков и девочек в ярких разноцветных одеждах, поставили раскладные стульчики (где только их взяли?), расселись полукругом и, молча, словно гипнотизируя, уставились на окна студии.
— Что это они? — ошарашенно спросил я.
— Ждут меня, — без всякого удивления ответил Лёлик.
После чего, будто тоже этого ждал, выключил компьютер, взял наплечную сумку, вышел во двор, а мальчики и девочки поднялись, как по команде, ему навстречу.
В студию он уже не вернулся.
Через две недели всплыло в интернете его интервью с Лялей Цукато. Лёлик, видимо, по её совету покрасивший волосы в малиновый цвет, говорил, что ролики, которые он выставлял на канале, — визуальное эхо будущего. Он нисколько не преувеличивает. Это то, что нам, всему человечеству, предстоит испытать. Это реальный конец света, гигантская катастрофа, вздымающийся над горизонтом времени эсхатологический мрак. Необходимо принимать срочные меры...
Надо отметить, говорил он неважно: мямлил, путался, понижал голос до шёпота, слов временами было не разобрать, делал какие-то нелепые жесты. Соответственно, и эффект оказался нулевой. Общее — вялое — мнение в немногочисленных комментариях сводилось к тому, что это просто такая тупая реклама. Пытаются оживить выдохшийся проект. Кира позже сказала, что одновременно он послал письмо в администрацию президента, изложил то же самое. И что? Словно камень в воду. Ничто даже не булькнуло.
Следом за Лёликом исчезла Ирма. Ещё в июне киногруппа Аврелия уехала в Черногорию, на натурные съёмки. Первоначально для этого предполагался Крым, но Садовников, посмотрев фотографии, Крым отверг: пейзажи не те, чистый гламур, нам требуется что-нибудь более выразительное. В конце июля группа с Балкан возвратилась, но Ирмы с ними почему-то не оказалось.
— Решила рожать в Сербии, — мельком заметила Кира.
Меня будто обухом по голове вдарило.
— Кого рожать?
— Ну, уж таких подробностей я не знаю. — Кира внимательно на меня по смотрела. — Ты что, не в курсе?
Откуда?
Я действительно не видел Ирму с весны, когда она переехала в офис «Аноды».
— Кстати, уже вышла замуж, — сказала Кира. — Скорострельный роман с продюсером из «Гольфстрима». Или он помощник ответственного продюсера, точно не помню. «Гольфстрим» вроде бы покупает у «Аноды» права: собираются снимать сериал по вашему фильму. Между прочим, у него вилла на побережье. Где-то около Бара, курортное место. Прислала мне фотографии. Красиво, вода в бассейне, как из зеленоватого хрусталя. Хочешь глянуть?
— Нет, — отрезал я. И поспешно отвернулся к компьютеру.
Так вот оно как. Ещё в Алексино, помнится, Ирма призналась, что больше всего хочет добиться успеха. Успех — главное, что требуется человеку. Успех — это жизнь, это воздух, которым дышишь, это безусловное признание факта, что ты существуешь. Есть успех — значит, есть человек. Нет успеха, ты — призрак, смысловая невнятность, и непонятно,зачем пришёл в этот мир.
А ещё она тогда же сказала, вспомнив, видимо, сериал, популярный несколько лет назад, что успех требует полного самоотречения. Самоотречения и самопожертвования. Вот так. Хочешь добиться успеха — надо сжечь всё, что у тебя есть. Надо войти в огонь, чтобы стать повелительницей драконов.
Вот она и сожгла.
— Разумеется, — фыркнула Кира, когда я как-то, под настроение, рассказал ей об этом. — Ничто не имеет такого успеха, как успех.
Это опять, вероятно, была цитата.
Жизнь Киры, что меня от неё и отталкивало, состояла в основном не из жизни, а из таких вот цитат. Из того, что думали и чем жили другие. Из того, что повторялось и повторялось сто миллионов раз.
В августе, однако, наступила и её очередь. Вдруг, без какого-либо предупреждения, кабинет юриста заняла женщина лет сорока с белёсыми тугими кудряшками, по-овечьи обрамляющими лицо.
— Вы кто? — спросил я, наткнувшись на неё в коридоре.
— Я здесь работаю...
Вот те раз!
Пройдя в кабинет Вадима, я задал тот же вопрос:
— Это там — кто?
Вадим тяжело, так что захрипело в груди, вздохнул, достал из шкафчика пузатую початую бутылку, пару тяжёлых стаканчиков и плеснул коньяка:
— Давай хряпнем, что ли...
— Ну, давай хряпнем, — сказал я.
И мы хряпнули, выдохнув одновременно со свистом, как паровозы.
А затем Вадим объяснил, что Кира только что приобрела несколько гектаров земли на Южном Урале: «Ковчег», закрытое акционерное общество, сейчас там строится жилой комплекс на сто пятьдесят человек... Пейзаж вокруг изумительный: речка, лес, как в сказке, два синих озера...
