— Это было очевидно. — Набив рот креветками, я откидываюсь на спинку плетеного кресла и закрываю глаза. Если забыть об истинной цели этой поездки, можно представить, что мы и впрямь в отпуске.
— Вкусно?
— Очень, — отвечаю я, прожевав. — Всю жизнь бы так.
— Что? Есть креветки?
— Да. Сидеть на этом балкончике. Чтобы ветерок гулял по ногам. И чтобы ты был рядом.
— Я? — переспрашивает Федя.
— Кто-то же должен выслушивать мои бредни, — говорю я, хотя на самом деле имела в виду совсем другое.
— Точно.
— И эта музыка… слышишь?
— Угу.
— Не хочу, чтобы она стихала. Вообще никогда. Пусть играет вечно.
— У тебя всегда по вечерам такое лиричное настроение?
— Нет, обычно в это время я смотрю дораму или рыдаю в подушку. — Открыв глаза, я тянусь за стаканом с водой, но Федя перехватывает мою ладонь. — Что?
— Почему? — спрашивает он, смотря мне в глаза. — Из-за чего плачешь по ночам?
— Да из-за всего подряд. — Неловко улыбнувшись, я высвобождаю ладонь. — Из-за усталости, из-за каких-нибудь воспоминаний, из-за чувства, что я в чем-то ошиблась, из-за мысли, что мне скоро двадцать шесть. И это далеко не все.
— Понятно. Ну, если захочешь поплакать, я могу выйти из номера или наоборот — подставить плечо в качестве подушки для слез.
— Ты до ужаса хороший.
— Не придумывай, — отмахивается он, снимая кожуру с печеного картофеля.
— Нет, правда. Такие люди, как ты, — большая редкость.
— Если не считать твоего отказа от утренних пробежек и совместных походов на завтрак, мне с тобой тоже очень и очень повезло.
— Как долго ты планируешь припоминать мне это?
— Всю оставшуюся жизнь, — обещает Федя.
— М-да. Тяжело мне придется.
Несколькими часами позже я просыпаюсь из-за очередного ночного кошмара и, убедившись, что Федя крепко спит, выхожу из номера. Сморгнув выступившие слезы, забираюсь в плетеное кресло и, поджав колени к груди, устремляю свой взор на улицу. Кажется, с этим местом никогда не случается тишины. Там, откуда вечером раздавалась музыка, гуляет шумная компания. Я слушаю их громкие голоса и понемногу успокаиваюсь, наполняясь кипящей здесь жизнью — единственным лекарством от смерти, с которой мне довелось столкнуться.
Так и не сумев больше уснуть, я, тем не менее, притворяюсь глубоко спящей, когда Федя поднимается с постели и идет в ванную. Когда же он возвращается, делаю вид, что он снова меня разбудил. Для пущей убедительности даже бросаю в него подушку и кричу:
— Ирод!
— Прости, пожалуйста, — извиняется он так жалобно, что мне становится стыдно за устроенный спектакль.
— Да ничего, я уже не очень крепко спала.
— Пойдешь со мной на пробежку?
— Я со времен универа не бегала.
— Можешь просто погулять вдоль берега, — предлагает Федя.
— Ладно, идем.
— Даже не пришлось уговаривать… Ты хорошо себя чувствуешь?
— Хочешь, чтобы я передумала?
— Ни в коем случае. — Подняв руки, он уходит собираться.
Как мы и предполагали накануне, ночью на побережье обрушился шторм. Проходя мимо выброшенных на песок медуз и водорослей, я вспоминаю, как однажды отказалась от поездки на море в конце лета, чтобы подготовиться к четвертому курсу универа. Узнав, что между отдыхом и конспектированием еще неизученных тем, я выбрала второе, Дийя назвала меня ненормальной. Я и правда была такой — фанатичной и до ужаса дотошной — но только когда дело касалось учебы. Моим главным трофеем после выпуска стала стопка разноцветных папок, за которую во время экзаменов меня могли запросто убить — настолько высоко она ценилась среди студентов-химиков. Купив в книжном новенькую папку, упаковку белой бумаги и пачку файлов, я шла домой, сгорая от нетерпения, когда смогу вернуться к учебе. Так что, пока родители наслаждались морским воздухом, я листала учебник и заводила карточки на каждую группу химических соединений. Теперь эти папки, которые всегда вызывали во мне необъяснимый приступ любви к своей профессии, пылятся в комоде, который я предпочитаю больше не открывать.
— Ну, как ты? — спрашивает Федя, вернувшись из своего забега.
— Ты убежал так далеко, что я перестала тебя видеть. Ты к олимпиаде что ли готовишься? Носишься, как угорелый.
— Я не преследую какую-то цель. Просто мне это нравится.
— М-да. Вот я и встретила человека, который любит бег. Не думала, что это случится так скоро.
— А что, это плохо?
— Я, знаешь ли, держусь подальше от всего, что связано со спортом. И меня до усрачки пугают люди, которые говорят, что движение — это жизнь.
— Но это же правда.
— Эта правда оскорбляет чувства всех работников, вынужденных вести сидячий образ жизни. Никто из них не откажется от девятичасовой прогулки по живописному парку, но вместо этого они сидят на полуразвалившихся стульях и сводят дебет с кредитом. А потом приходят бегуны вроде тебя и говорят им, что у них и не жизнь вовсе, раз они не двигаются большую часть дня.
— Ого, — улыбается Федя. — Ты превзошла саму себя. Кто-то просто обязан дать тебе ученую степень по утрированию, иначе зачем все это.