А я не слышу. У меня, блядь, колокольчиком голос ее в ушах до сих пор. И воздух с шумом втягиваю, потому что запах девчонки золотой отдаляется. А мне его, блядь, мало!
Ухожу, не дослушивая, что там говорит. Почти расталкивая танцующие пары. На хер. На хрен отсюда. Зря пришел. Зря. Будто наркоты нажрался какой-то.
Как я ее ломать буду, если самого так штырит? Сам себя не узнаю.
Или не ломать? Бросить все и забыть? Оставить девчонку в покое? И себе самому заодно покой дать?
Сбрасываю в номере одежду, что запахом и руками ее пропиталась. Еду в «Жару» — там уж точно стряхну с себя этот бред. Влад девочек каких-то новых нашел, мастерицы, говорит, такие, что сам, как от дозы, улетает от их мастерства. Самое время попробовать.
И охренел, когда увидел, как золотую девочку, мало того, что занесло каким-то ветром в этот бордель, еще и лапает на танцполе какой-то мажористый дрыщ!
А ведь я до сих пор от ее запаха не отошел…
Хоть над моим членом уже и успели поработать одновременно две из новеньких мастериц Севера. Настоящие умелицы, даже не спорю. Мне десять минут понадобилось всего, чтобы два раза спустить пар. Только, блядь, все равно не отпустило…
— Мажоры отдыхают, — Влад усмехается, проследив за моим взглядом. — Два ВИП номера заказали. Тупо потрахаться соплячье пришло. Мы в такие годы пахали так, что неба, блядь, не видели. А эти… Наркота и трах, ничего больше в жизни убогой нет. Зря отцы их пашут, как проклятые. Их империи готовыми скоро отберем. А эти по миру пойдут, если не сдохнут раньше от передозов.
А у меня пелена перед глазами.
Не встал, вылетел на первый этаж. Отшвырнул ублюдка, и в челюсть захерачил так, что у самого кулак заныл.
И краем глаза успел же заметить, как ей дряни в бокал насыпают. А она, блядь, еще и за бокалом этим тянется. Капризы мне какие-то устраивать пытается.
Только я, блядь, не твой папочка, сладкая принцесса. Со мной капризы ни хрена не пройдут.
Зашвырнул в машину, а самому до самого, блядь, нутра гадко. Как будто блевотины вкус остался вместо меда.
Она обычная богатая дешевка.
Мозгов ни хрена нет. Трахается где и с кем попало. Наркотой закачивается. Помойка. Пусть дорогая и элитная. Но помойкой быть не перестает.
На хрен она вообще мне сдалась?
Только сейчас понял, почему ломанулся хмыря от нее отшвыривать.
Решил уже, что она моя. Вот пока танцевал с ней, и решил. Ни хера никому не отдам. Себе заберу. И плевать, хочет или нет. По праву заберу, хоть соплями вся изведется от рева.
А теперь не понимаю — нужен мне этот хлам?
Может, и правда судьба все давно решила, или, вернее, девочка себе сама судьбу эту выбрала мозгами своими куриными? Может, пусть и подыхает вот так — от наркоты. Катится на самое дно? А мне просто отойти в сторону и мешать? Потом приеду, болью Левиной насладиться. Посмотреть, какие у него будут глаза на ее похоронах.
Мерзко мне от девчонки, рядом сидящей в моей машине. Почистить ее после нее надо будет.
Все равно я хотел ее. Хотел так, что зубы сводило.
Решил, что трахну и вышвырну на хрен. В последний раз вмешиваюсь, — пусть катится на свое дно, раз уж так выбрала. Не ее ведь, если разобраться хочу. Нет. Просто обожгло как-то случайно тогда, на озере. Может, пьян был, а, может, наваждение какое-то… Показалось, что есть там что-то. А ни хрена нет. Пустоголовая шлюшка малолетняя. И все. Ни хрена больше.
Только стоило к губам ее прикоснуться, и вкус этот медовый насквозь пробрал.
Растворился во рту, и внутри где-то взорвался.
И, блядь, уже понял, — не остановлюсь. Мне так сладко и так мало. И чем больше вкус ее глотаю, чем больше всхлипов ее под губами моими ртом ловлю, — тем мне больше нужно. Допьяна хочу набраться этим медом.
Прикасаюсь, как будто сломать что-то боюсь. Скольжу руками по соскам, по животу вниз — и дурею. Будто не я ее, а меня самого выкручивает.
И задыхаюсь, с голодом уже набрасываясь на ее рот.
И ненавижу сам себя за тягу эту жгучую и ненормальную.
Я ломать ее должен, а не всхлипы удовольствия ловить, до трясучки напрягаясь в желании, чтоб заорала, чтоб забилась подо мной в наслаждении, чтоб руками в волосы мои впилась. Ласкаю, и ударить по личику этому идеальному хочется. Размазать медовые алые губы, так, чтобы всмятку, чтобы от боли и унижения орала. Чтобы ее от страха передо мной трясло.
А сам пальцами вовнутрь проникаю и опьяняюсь до одури. Тем, как дергается, как глаза закатывает, как ногтями своими мне в кожу, а на самом деле будто в сердце впивается. И рвет, — а я кайф ловлю, как больной на голову ушлепок.
Соски ее — перламутровые, розовые, кажется, что и как волосы, сиянием отдают в темноте.
Чувствительная… Какая чувствительная…
Я губами по коже провожу, едва касаюсь, а она вся дрожит, все трепещет.
И так щемяще-сладко от каждого ее касания, от каждого вздрагивания внутри становится.
И обжигает одновременно. Как будто пылающий огонь глотаю. Как ядом обжигаюсь, и оторваться не могу.
Член просто разрывает. Я хочу в нее. Хочу до судорог…
