– Где мой ребенок? – шепчу в отчаянии, когда прихожу в себя, положив руку на живот и чувствуя, что он плоский. Так непривычно. Последние месяцы я стала настоящим шариком. Но это были самые счастливые месяцы в моей жизни. Давид каждую минуту был со мной, не оставлял, бросил все дела. Я понимала, что так не будет всегда. Да и не хотела, чтобы он вот так сюсюкался и сдувал с меня пылинки ежеминутно. Но когда ты беременна, когда глаза вечно на мокром месте, когда переживаешь много изменений в собственном организме – нежность крайне важна. И мой муж это понимал на сто процентов. За это я его еще больше любила.
Отрываю голову от подушки. Мне больно, но потребность увидеть ребенка, сильнее.
– Где мой сын? – спрашиваю медсестру. – Позовите моего врача… Или мужа.
– С малышом все хорошо, Эрика, – улыбается медсестра. – Здоровый и крепкий бутуз.
В палату входит Анна, присаживается на краешек кровати и сжимает мою руку. – Эрика, дорогая, ребенка сейчас принесут. Он знакомится с отцом. Ох, видела бы ты своего мужа. Его трясло, когда мы положили сына ему на руки, – смеется подруга.
Откидываюсь на подушки. Из глаз слезы градом, и одновременно смеюсь, смахивая их руками. Наверное, издалека я похожа на безумную.
– С Генрихом все хорошо, да? Никаких осложнений? Какого цвета его волосики? Сколько весит? – засыпаю Анну вопросами.
– Твой сын похож на тебя, Эрика. Он блондин, – улыбается Анна. – Вес три килограмма триста грамм. Тебя сейчас нужно осмотреть.
– Я чувствую себя прекрасно…
– Возможно, но не стоит спорить. Во время родов мы пережили несколько очень волнительных часов. Особенно в конце. А уж когда ты потеряла сознание… Бедный Давид, все эти часы он провел возле твоей двери. Ты почти не кричала, но от этого ему было не легче. Потом закричал ребенок, Давид вошел, а ты без сознания… Мне показалось что у него будет нервный срыв. Он безумно тебя любит. Это такое счастье…
– Я почти ничего не помню, – меня снова душат слезы.
– И слава Богу. Главное, что сейчас все хорошо.
– Спасибо.
После осмотра наконец заходит Давид, на его руках наш сын, и от этой картины у меня сжимается сердце. Анна тихонечко выходит, чтобы не мешать нам.
– Эрика… – голос Бахрамова почти неузнаваем, настолько тяжелый, низкий. – Я не знаю, что сказать. Черт… Такой момент, а я чувствую себя идиотом.
– Постарайся хотя бы не чертыхаться, – улыбаюсь сквозь пелену слез. – Рановато Генриху учить такие словечки.
– Да, точно. Детка, я не знаю, тебе, наверное, уже доложили, что я чуть с ума не сошел.
Давид подходит к моей кровати.
– Да, сказали, что валялся в обмороке.
– Точно. Мне так стыдно, – усмехается Бахрамов.
А я любуюсь своим красивым мужем и думаю о том, что только абсолютно уверенный в себе мужчина может ответить так, признать даже вымысел, покушающийся на его мужественный образ. Но Давиду на это плевать. Нет нужды доказывать свою гендерную принадлежность. Она сквозит во всем. Всей душой надеюсь, что наш сын будет похож на отца.
Давид протягивает мне маленький сладкий комочек в голубом костюмчике, голубых пинетках и сердце заходится от любви. Оглушающей, которая накрывает мгновенно, как цунами. Пока была беременна – думала, что люблю своего малыша. Но то что чувствую сейчас не идет ни в какое сравнение. Прижимаю маленький сверток к груди, касаюсь губами головки ребенка, осторожно трогаю маленькие пальчики на ножках, затем на ручках.
– Мой сыночек, – шепчу нежно, целуя. Хочется делать это снова и снова. Как же трудно сдерживаться. Нежно прижимаю к себе сына, и тут раздается стук в дверь.
– Это Николь. Она рвалась к тебе, – улыбается муж.
– Конечно, пусть зайдет. Познакомится с братиком.
– Я уже их познакомил, смущенно признается Давид. Встает, идет к двери.
– Можно к Эрике? – просунув голову в дверь, смотрит на отца девочка. В эту минуту они кажутся мне удивительно похожими.
– Заходи, дорогая, – зову Николь. – Значит вы уже знакомы с Генрихом. Как он тебе?
– Он красавчик! Никогда не любила играть в пупсов, но его так и хочется потискать, – выпаливает Николь, улыбнувшись. Затем улыбка сходит с ее лица, оно становится серьезным. – Я так испугалась за тебя, Эрика. Пообещай, что ты не будешь больше рожать. Мы с папой чуть с ума не сошли от страха потерять тебя…
Малыш просыпается и подает голос.
– Тихо‑тихо, моя сладкий, – бормочу тихо, прижимаясь губами к шелковистым белокурым кудряшкам. – Мне жаль, что я заставила вас волноваться, – вздохнув, обращаюсь к Николь.
– Детка, главное, что ты с нами, что родился здоровый ребенок, – говорит Давид. – Но скажу честно – Николь не врет. Мы перетрухнули. Поддерживали друг дружку как могли. Только сейчас, когда выдохнул и взял сына на руки… Простите, девочки, но это не последний малыш.
– Об этом я точно не готова говорить, – отвечаю со смехом, от которого понимаю, как слаба. Мне больно. И в то же время я чувствую себя просто великолепно. Удивительный душевный подъем, почти эйфория.
