– Мы не боимся смерти, – спокойно проговорил индеец, – мы всегда готовы встретить ее. Встретить так, чтобы нашим предкам, не было стыдно за нас…
Разговор оборвали, чьи – то быстрые шаги во дворе, обрывки возгласов и нетерпеливое повизгивание ездовых собак. Хруст снега стал приближаться, двери в барак с противным скрипом распахнулись и пленники увидели Сулиму, с двумя рослыми монахами в коричневых рясах с капюшонами на голове. Каждый из них перебирал неторопливо четки, с надменным видом, демонстрируя, что они полностью контролируют ситуацию.
– Ну, что, господа, пришел час прощаться, – проговорил, Сулима не добро улыбаясь. – Тебе, инженер объявлено, о моем предложении?
– Объявлено, – буркнул тот. Глядя на стриженую голову конокрада, выглядывавшего из-за спин монахов.
– Сам пойдешь, или силу приложить надобно? – продолжал, Сулима. Поправляя массивный золотой крест, выглядывавший из-под воротника шубы.
Орлов с усталым видом посмотрел на бледное лицо инженера и, подмигнув, с ободряющей улыбкой проговорил:
– Иди, Иван Иванович, храни тебя Господь и не поминай лихом…, более уж видать не встретимся на этом свете, так что прощай и прости еже – ли, что не так было. Ты человек гражданский и незачем тебе больше в сварах голову подставлять. Езжай в возке с Сулимой, а еже – ли он тебя обижать начнет, так я его на том свете найду и поквитаюсь.
– Никто его не тронет, – скривившись, отозвался монах, – еже ли язык придерживать будет, да дело грамотно сделает. А ты, офицер, я так понимаю, нашу компанию поддержать не желаешь?
– Уж прости великодушно, – отозвался разведя руками поручик, – видать и впрямь не судьба мне в генералах ходить. Присяга на мне, да и артикли воинские на плечи давят, не дозволяют врагу способствовать. Я же русский офицер, Сулима, негоже мне в бега подаваться.
Монах со злостью запахнул свою шубу и, поигрывая четками, недобро проговорил:
– Вольному – воля, решил, значит, себя на потеху животным отдать? Я не против, развлеки их со своими друзьями, они любят такие зрелища, особенно когда водки вашей откушают.
– Ну, значит судьба такая! – крикнул поручик. Глядя в след монахам, уводившим упирающегося инженера.
– Прощайте, братцы! – закричал тот сквозь слезы.
– Храни тебя Господь, – прошептал Степанов, крестя его в след.
– Ну, что же давайте прощаться, господа хорошие, – с недоброй улыбкой, вымолвил Сулима. – Желаю вам доброго веселья в эту славную ночь.
С этими словами монах развернулся и быстро вышел во двор, оставив переминающегося каторжанина у порога.
– Ну, а ты чего мешкаешь? – спросил его Орлов сурово. – Догоняй хозяина, а то ведь он тебя здесь бросит за ненадобностью.
– Зря ты, барин, от предложения отказался, – пробормотал тот, теребя шапку. – Это они индейцу вашему башку быстро оскоблят, да конями порвут, а над вами глумиться будут долго, прежде чем глаза выдавят и в печи сожгут. Зачем, барин, смерть такую принимать? Идем пока еще не поздно с монахами, Сулима тебя уважает. Ну чего за энту землю биться, когда оная уже американцам продана?
Орлов с любопытством посмотрел на беглого каторжанина, и тихо спросил хриплым голосом:
– Я в толк никак не возьму, тебе то, что за печаль об нас? Нашел ты новую родину, хозяин у тебя не бедный, малахай с шапкой вон какой из волка пошитый, сапоги опять – же с телячьей кожи. Об нас – то ты чего печалишься?
– Так – то оно конечно так, – пожевав нижнюю губу, отозвался тот. – Мне пути в Родину закрыты. Кормят опять – же сытно…, только мы же все люди русские, православные опять – же…, я ведь только вас жалеючи…
– Поспешай уже, – отмахнувшись, буркнул Орлов, – Бог тебе судья, а не я. Пригляди лучше за инженером, чтобы его Сулима, не обижал, а за слова мои злые прости.
Посмотрев воровато в окно, Василь быстро подошел к офицеру и, сунув в руку кинжал, с жаром зашептал:
– Вот возьми, барин, все чем могу, и шапку возьми не побрезгуй, свою – то фуражку смотрю, потерял где – то.
После ухода беглого каторжника, в бараке еще какое – то время слышался шум удаляющейся собачей упряжки, а когда и эти звуки растворились в морозной ночи, над пленниками повисла зловещая тишина. Каждый из оставшихся с грустью думал о своем.
Степанов с тоскою вспоминал как он в молодости, прежде чем явиться в полк, давал клятву в церкви перед Богом, верно, служить Родине. Самому государю, обещая перед святым Евангелием, что будет служить честно его императорскому величеству. Служить верой и правдой, не жалея живота своего, до самой последней капли крови. Единственное о чем он жалел в этот томительный час, ожидая смерти, так это о том, что в его родной станице на хлебосольном Дону, в установленные церковью дни, никто не придет к нему на кладбище. Потому – как и могилки то даже самой скромной не будет, и разве что вспомнят о нем, как и обо всех сгинувших и пропавших казаках в поминальном застолье, за круговой чашей.
