Он не спеша, не скрывая ярости развел их, разглядывая меня со всей свирепостью, на какую был способен. До него, похоже, дошло, что я совсем не зависима, не брежу им и не собираюсь сходить с ума. Глаза сузились, зрачки расширились, пока он оценивал меня по-новой. О, было очевидно, что он не боялся, не паниковал, уголок рта Марса чуть дернулся в язвительной усмешке. Испепеляющий взгляд, полный превосходства, повеления обжигает азартом.
— Хочешь поиграть? — он покачал головой, чуть выпятив губы. — А не боишься получить по заднице?
— Я хочу знать, кто ты, — потребовала я, чувствуя, как в только что жаркой комнате становится по-настоящему знойно. У человека (человека ли?) стек в груди! Нечеловеческая хладнокровная реакция на происходящее. А меня ведет от запаха. Будто бы пьянит, возбуждает. Такого не было никогда.
— Я не убийца, Милена. Я так же, как и ты, хочу жить. Пара-тройка блядей, что с того? Разве бы ты не убила, чтобы выжить? И никогда не убивала? Ни разу в жизни?
Он кивнул на стек у себя в грудине, показывая, что я уже почти убила. Осталось сделать пару умелых хирургический движений — кому как не мне знать, как можно разрезать человека…
В начале самостоятельной работы в качестве хирурга мне нужно было вскрыть грудную клетку пятнадцатилетнего мальчика и подключить к аппарату искусственного кровообращения. У пациента имелся дефект межжелудочковой перегородки. Его родители очень переживали за единственного сына. Оба известные люди, поэтому руководство больницы разрешило им наблюдать за операцией через стекло в дверях, отделяющих непосредственно операционный зал от входной подготовительной комнаты.
Я вскрыла грудную клетку, как по учебнику, рассекла нижнюю полую вену, не заметив, как разрезала ткани под ней и случайно задела сердце. Кровь заструилась по пальцам в перчатках, ввергая в смятение. Моментально взмокшая, я тогда схватила щипцы в надежде перехватить порез, попыталась сжать, но из-за силы сердечных сокращений ткань рвалась. У пациента началась кровопотеря. Окончательно ударившись в панику, попросила вызвать Курумканского, и пока он шел, время превратилось для меня в вечность. Руками отчаянно сжимала сердце пациента, пытаясь заставить его снова биться. Слышала, отчетливо, ясно, как за дверью, видя отсутствующее сердцебиение на мониторе, голосит его мать.
Наконец пришел Курумканский и с легкостью подключил ребенка к аппарату искусственного кровообращения. Я закончила операцию. Устранила дефект. Зашила отверстие, и мы отключили пациента от аппарата. Но сердце не забилось. Я никогда не забуду взгляд отца того мальчика, убийственный, полный темного горя. Курумканский пошел объясняться с ними, а я зашила грудную клетку, не зная у кого просить прощения.
После операции я еще долго не могла прийти в себя. Бродя по больничному корпусу словно привидение, смотрела на пациентов в палатах, и чувствовала себя убийцей. Чувствовала, что нельзя становиться хирургом. Я должна, должна уволиться. Разве может лечить людей, допуская такие ошибки?!
Курумканский нашел меня в уголке кровати умершего пациента, свернувшуюся, поджавшую колени, рыдающую. Сел рядом, тяжело продавливая матрас, сгребая под бок. Пока я ревела, раздавленная чувством вины.
— Я облажалась, облажалась, Ба-тыр Хаза-нович. Как я буду смотреть в глаза людям? Как?
Он похлопал отечески по плечу, заглянул с глаза, шумно вздохнул.
— Да, дочка, ты совершила ошибку, — кивнул он. — Это стоило жизни пациенту. Сделай выводы. Это единственное, что остается. И продолжай жить.
— Как жить?
— Как? — он вздохнул. — Всегда помня об этом. За поражением будут и победы. Эта та цена, дочка, которую платят все врачи. Ты не бог, а всего лишь человек. И делаешь, что можешь. И лучшее, что ты можешь сделать — никогда больше ничего подобного не совершать. Не допускай ошибок. Завтра у нас еще одна операция, и ты ее проведешь. А когда закончишь с полой веной, я приду на помощь, поняла? А теперь вытирай сопли, приходи в себя и шуруй домой. Муж, поди, заждался.
На следующий день я провела успешную операцию, а за ней были и другие. Это был момент выдержки в моем становлении. Я до сих пор помнила лицо отца того пациента.
Момент ярости прошел, и я уже пожалела о сделанном. Марс прав, убивала. Но не так. Кажется, мое сердце сейчас разорвется от боли и от отчаянья. От головокружения, в теле образовалась приятная истома. Слишком сильный запах крови.
— Ты не такой как я, как люди. Кто же ты?! — я перешла на шепот, пытаясь справиться со странным гормональным коктейлем в себе.
— Пусть будет монстр, демон, называй, как тебе удобно.
Мне стало не по себе, от страха захватывало дух, я словно выныривала из дурмана в нормальное состояние и обратно.
— Почему я? — и практически уже знала ответ, догадывалась.
— Ты исключительная. Способности к оживлению яркие, для нас это приоритет. Ты и сама все знаешь. Не знал только, что ты настолько особая, детка.
