— Главное, с вашего позволения, я нынче ночью сам раскопал! — не без торжества объявил Зволянский. — Ведь вы, сударь, тот самый прапорщик саперного лейб-гвардии батальона фон Берг, которого государь повелел во всероссийский розыск 20 лет назад объявить за причинение смерти японскому дипломату.
— Это была честная дуэль, хоть и без секундантов! — сверкнул глазами Агасфер. — Мы оба оставили соответствующие записки!
— Никто в этом и не сомневается — есть в розыскном деле ваши и вашего противника «письмена»! Меня другое интересует: убей меня бог, если, рассердив двух императоров, вы не оказали огромной услуги главному японскому дипломату господину Эномото. Так, господин Агасфер?
— Верно! И не только ему: дело прошлое, как говорится, но если бы не мое «мальчишество», как его позже называли, были бы сорваны только что начавшиеся трудные дипломатические переговоры с Японией и, наверняка, выдворен был бы из страны сам посол — если не посажен в Петропавловку. Вообще, черт знает что могло произойти, если бы мне случайно не удалось раскрыть японский заговор, ваше превосходительство!
— Вот как! — хмыкнул Зволянский. — И есть доказательства существования этого заговора? Тот посол, Эномото, может это подтвердить? Он жив?
— Не знаю… Я потерял с ним связь с тех пор, как его сменили и он уехал на родину.
— Хорош друг! Вы его честь спасли, а он поскорее домой…
— Вы не смеете так говорить! — вскочил со стула Агасфер. — Не смеете! Он сделал все, что мог! Он вылечил мою смертельную рану, спрятал меня от царского гнева в монастырь к паулинам. Он меч свой господину приору монастыря пожертвовал — для самурая меч катана — это часть души! Он готов был взять меня с собой в Японию — чтобы вылечить до конца и заботиться обо мне! Я отказался!
— И почему же? — как бы между прочим поинтересовался Зволянский.
— Мне трудно объяснить это человеку, не знакомому с японской культурой, японским бусидо — кодексом чести. Да, мы с Эномото-сан стали в России друзьями. Я проникся многими японскими нормами поведения, правилами и понятиями — и именно поэтому не поехал с ним! Все, ваше превосходительство! Вы вправе меня арестовать, но больше я ничего не скажу!
Долгое молчание за столом прервал короткий звонкий хруст. Все вздрогнули — Архипов сконфуженно глядел на массивную вилку, сломанную в его руках. Отбросив обломки, полковник без особого сожаления вздохнул:
— Пятая, кажется, с начала года… Пора, видимо, столовые приборы обновлять… Господин… Агасфер — я позволю себе так вас называть — мне хочется тоже внести лепту в нашу беседу, которая допросом, уверяю вас, ни в коей мере не является.
— Да-да, конечно, Андрей Андреич…
— Вот вы говорите — звали вас, могли бы уехать в Японию. И не уехали… Ну, кодекс японской чести — этого я совсем не знаю. Но скажите по совести, у вас ведь и невеста в свое время была?
— Да. Дочь тогдашнего тайного советника Белецкого, он по линии железных дорог что-то там инспектировал. Настенька… Не буду скрывать — из-за нее главным образом не уехал, когда звали. Знаете, ведь между жизнью и смертью многое кажется совсем другим. Искаженным, что ли… Как сквозь неровное стекло глядишь. Пока культю мою без бинтов не увидел — все надеялся, что поправлюсь и…
Архипов предостерегающе глянул на Зволянского, явно желавшего вставить какую-то реплику, кивнул Агасферу:
— А позже, когда поняли, что стали инвалидом, решили, что не имеете права обременять своей близостью молодую женщину. По сути дела, девицу. Так?
Скрипнув зубами, Агасфер промолчал.
— Первое время за семьей вашей Насти следили, — со смущенным видом признался Зволянский. — И знаете, на что обратил внимание один дотошный филер? Что господин Белецкий всегда ставил в храмах одну свечку «во здравие». А Анастасия Павловна три года вашу свечку «за упокой» зажигала.
— Три года… Значит, она ждала меня всего три года…
— Барон, для молодой женщины и три месяца — целая вечность! — с оттенком назидания пыхнул дымком сигары Зволянский. — Вы расстались с Настенькой, когда ей было… сколько? Ах да, 16… Она не могла себе представить, чтобы ее жених, если он жив, не дал бы о себе знать! Три года, говорите вы… Не имея никаких сведений о своем женихе, что же ей было делать, барон? Уйти в монастырь? Оставаться старой девой до гроба?
— Да все он понимает! — грубовато вмешался Архипов, подавая Бергу пузатый фужер с темно-коричневой жидкостью. — Насколько я понимаю, именно вы, Мишель, категорически запретили отцу вашей Настеньки говорить ей о том, что вы живы! Что остались калекой без одной руки…
Сунувшись в дверь, Кузьма доложил, что прибыли его высокопревосходительство генерал от инфантерии Куропаткин и его высокоблагородие господин Лопухин, товарищ московского прокурора. Прикажете принять или как?
Обменявшись быстрыми взглядами, хозяин дома и Зволянский одновременно пожали плечами. Рано или поздно, их «кружок» должен был узнать об Агасфере правду. Почему же не сейчас?
