— Только давайте не будем разводить антимонии и дискуссии до вечера, — не слишком тактично предупредил Зволянский. — Я ведь, господа хорошие, всю ночь работал, и вот теперь в Ливадию срочно вызывают — экспресс на два часа заказан.
— В поезде и выспитесь, — подытожил Архипов.
— Выспишься с вами, — буркнул директор. — Мне в Москве пассажира подхватить еще нужно. Да не простого: до утра завербовывать его в нашу «артель» придется…
Архипов кивнул дворецкому и уселся в кресло напротив Агасфера, едва не касаясь его колен своими, попытался поймать взгляд. Но тот смотрел куда-то сквозь него, сквозь время.
— Хорошо, молодой человек! Есть такая детская игра: «А что, если?» Мы, разумеется, люди взрослые, но тем не менее… Давайте-ка сыграем! Вариант первый: могли вы тогда, осенью 1874 года, не кидаться очертя голову в Европу, не ловить за руку подлеца Асикаго, не бросать ему вызов? Могли! Однако поступили так, как поступили! Попытались спасти друга. Скажите-ка, вы жалеете обо всем?
— Разумеется, нет.
— Вариант второй: узнав о заговоре против вашего друга, вы могли донести об этом властям. Что произошло бы в таком случае? Ваш Эномото, как особа, оскорбившая царское величие, был бы в сорок восемь часов выдворен из России. Конец переговорам, конец дипломатическим контактам двух стран… Дальнейшее развитие событий я просто не в состоянии прогнозировать. Скажите, вы желали бы этого? Убеждены ли вы, что потом были бы счастливы со своей Настенькой? Если по совести, а?
— Пожалуй, что нет…
— А третий вариант вы рассматривали, господин Берг? Предположим, вы обнаруживаете в Париже истоки заговора и возвращаетесь, ничего не предпринимая, в Петербург. Предупреждаете своего друга Эномото — и что происходит дальше? А дальше, милостивый государь, одно из двух: либо посол продолжает переговоры как ни в чем ни бывало, на «авось», как у нас говорят — либо кается Александру в своем прошлом. И «бомба взрывается», господин Агасфер! Днем раньше, днем позже — но взрывается! А вашу жизнь можно назвать после этого спокойной и счастливой?
— Я не знаю, я ничего не знаю, господа! — простонал Агасфер. — Я жил в монастыре, ежедневно надеясь на какое-то чудо. Ждал, что вот однажды проснусь, встанет солнце, развиднеется — и все несчастья уйдут, и все разрешится само собой! Я не хотел единственного, господа: я не желал, чтобы Настенька увидела меня вот таким! С искусственной рукой! Я не хотел увидеть в ее глазах ужас или сочувствие, жалость…
— Простите за нескромный вопрос: вы ведь поддерживали отношения с отцом невесты?
В столовой, оживленно что-то обсуждая, появились Куропаткин и товарищ прокурора Лопухин. Поздоровавшись, они моментально поняли, что здесь происходит что-то серьезное, и оба, не сговариваясь, умолкли. Привстав и поклонившись вошедшим, Агасфер продолжил:
— Да, он три или четыре раза приезжал в Ченстохов. Последний раз — после гибели Александра II, когда, по традиции, была объявлена всеобщая амнистия. Он говорил, что Настенька на грани нервного срыва. Что она не хочет оставаться старой девой, хочет иметь детей и все еще любит меня… Я тогда чуть не смалодушничал, признаюсь вам. И родители мои были еще живы… Но выдержал! Это был его последний визит ко мне.
В библиотеке воцарилось глухое молчание. По крайней мере, у трех из четверых присутствующих вертелся на языке вполне закономерный вопрос: почему?!
Собственно, и ответ был налицо: объявись Берг после манифеста об амнистии, вряд ли это стало бы счастливым концом длинной страшной «сказки». Оставление воинской службы, нарушение присяги, хлопоты по возвращению прав состояния и дворянства… И везде, в любой чиновной инстанции, он слышал бы в глаза или вслед: а-а, это тот самый Берг… А каково бы было слышать такое Настеньке, детям?
Тот самый Берг…
Словно опомнившись, Агасфер медленно, как воду, не поморщившись, выпил коньяк из давно нагревшегося бокала. Вопросительно поглядел на Зволянского:
— Ваше превосходительство, вы не умеете ничего делать наполовину, я понял это уже давно. У вас ведь есть фотография Настеньки… Вещественная, так сказать, улика. Может, даже с ее детьми — покажите мне, пожалуйста!
Присутствовавшие переглянулись. Самое удивленное лицо было у директора Департамента полиции. Как у священника, которого на базаре толпа вдруг обвинила в краже… Куропаткин нахмурился и сурово кивнул. Сергей Эрастович оскорбленно пожал плечами, взял с книжной полки давно уже приготовленную папку, щелкнул замочком, положил перед Агасфером черный сафьяновый прямоугольник.
Помедлив, тот раскрыл папку, взял в руку фотографию увеличенного формата.
Молодая женщина с тремя мальчишками возраста 12–15 лет была запечатлена на фоне заднего колеса коляски. Женщина чуть наклонилась, обхватив руками своих сыновей и строго глядя в объектив фотокамеры.
Это была и она, и не она. Память Берга до сих пор бережно хранила ее лицо, обоняние — запах тонких, словно всегда чуть растрепанных у основания волос.
