— Сказывали, вооруженного. Ахтоматом… Еще сказывали, будто он четверых человек в могилу свел. Особо опасный, значит. Приметы его сообщали…
— А Вы что?
Марат пристроился с краешка на отполированную штанами и юбками доску и выжидательно замер.
— А что я? Ничего. — Почесывая бороду, ответил дед. — Ты на душегубца не похож. Нету в тебе звериного… Тут много народу на моем веку перебывало. Случались лихие, отчаянные. В угаре могли ишто хош вытворить. Топориком человечка по темечку тюкнуть, да на болоте в бездонную «слепую» елань спустить. В трясину. Ищи-свищи вербованного — может он домой, аль на какие вольные хлеба махнуть сподобился. Знамо дело — лесоповал…
Помолчал и добавил:
— Это я к чему? Чтоб ты в мое отсутствие бегать не подался. Тут идти некуда, а к людям тебе нельзя. Скоро холодать начнет… Пропадешь в тайге-то. Мильцанеры в деревню заворачивали, смотрели все. Ты тогда на кочкарник за мхом конопатным ходил. Смотрели, да приговаривали, мол, убивца уже нужно в Кондопоге или в Медвежьегорске искать, а не тут. Порыскали и направились старым большаком к югу. Их там винтолет ждал…
Макарыч вновь почесал бороду и сунул руку в карман пошитой из шинельного сукна куртки.
— На вот. Я тебе документик припас.
Он извлек из кармана потрепанный паспорт.
— Гостевали тут прошлой осенью одни обормоты. Калачи столичные с винтарями драгоценными. Медведя стрелять желали. Больше оружия свои ненаглядные чистили, да от меня, каторжанина, патрончики прятали, чем охотились. Соседний дом едва не спалили, так гуляли «на посошок». Кое-какое имущество во хмелю позабыли. Этот анчикрист с карточки на тебя не больно похож, но все же с документом человек — вроде как житель…
— Спасибо! — Растроганно воскликнул Марат. — Вы мне просто жизнь спасли. Я, правда, никого не убивал. Сам не знаю, почему на меня облаву устроили.
— Э-э-э, ми-лай, — протянул, вставая с лавки, дед, — попасть в переплет недолго… Мне скоро семьдесят пять годков стукнет — я знаю…
Больше ни слова не говоря, он удалился и вернулся лишь спустя неделю с полным рюкзаком сахара, сумкой соли, тремя банками сгущенного молока, кружком Краковской колбасы, головкой Пошехонского сыра, пенсией за полгода и пачкой относительно свежих газет.
— Вы зачем тяжести-то такие таскаете? Мне про коленки говорите, а сами в одиночку пудов десять продуктов издалека прете. По-другому никак нельзя запастись необходимым? Меня бы носильщиком взяли, собаку позвали для компании… — Обиделся Марат.
— Тульский самовар в тайге не портится. — Польщенный замечанием про десять пудов, заважничал дед. — Его, главное, не забывай чистить, растапливать, да в сухости содержать. Тогда крепкая вещь износу не знает. Я покамест на печи поваляюсь с дорожки, а ты газетенки полистай, кое-что интересное о себе выведай. После мы вместе поклажу по местам определим да по стопарику с возвращеньицем хлопнем. Имеется у меня «беленькая» под завалинкой для особливых случаев.
Макарыч забрался на лежанку и пропал в тени потолочной балки. Предоставленному самому себе Марату, волей-неволей пришлось последовать совету хозяина дома и отдаться чтению местной прессы.
В некоторых периодических изданиях все еще писали о страшном и бессмысленном преступлении, имевшем место на берегу Онежского озера. Журналисты смаковали подробности трагедии, брали интервью у сослуживцев погибшего милиционера, и все в один голос почему-то сравнивали Марата с оборотнем. Попадались и элементарно вздорные материалчики для любителей черных комедий. Одна девица по фамилии Букасей, работавшая на Кижах официанткой, утверждала, что видела в вечерних сумерках близ острова лодку под парусом. На носу лодки она успела различить человека, одетого в полиэтиленовый дождевик на голое тело. Заметив Букасей, тот выхватил из складок дождевика здоровенный нож, и, приставив его к нижней части живота, сделал девице неприличный жест, сопровождая свои телодвижения отвратительным похотливым мычанием. Вышедшая из-за облаков луна осветила лицо ненормального. Без сомнения, это был беглый убийца Марат. Бедняжка двое суток пребывала в ступоре.
Бред Букасей не произвел на Марата разрушающего воздействия. Одним ударом больше, одним меньше — какая разница? Он в нокдауне и вполне это осознает. Да может, и нет там никакой девицы — просто журналист сам с собой поразвлекся. Деньги намыл, которые его статьей не пахнут. Положение материальное поправил, сынишке ролики купил или жене шиньон приобрел…
С тех пор беглец газет не читал. Ходил со старой двустволкой Макарыча за рябчиками, колол дрова, носил воду и настораживал в подвале мышеловки. Старался быть полезным и невозмутимым.
Потом водворилась настоящая поздняя осень, ее сменила зима, за зимой пришла весна и принесла с собой некие смутные надежды. На что — Марат не понимал и сам. Только внутри у него вдруг что-то немного отпустило, едва заметно отлегло. Точно чуток оттаял лед на выдубленной морозом ивовой коре. Следом родилась необоримая потребность к действию.
