Летом он, сердечно распростившись с Савелием Макарычем, где тайгой, где шоссейными обочинами добрался до Юстозера, а там завербовался лесорубом в бригаду, работавшую на незаконных лесосеках. Шесть последующих лет валил тайгу, ждал подходящего момента и копил деньги на свое возвращение в Город.
Сны ему больше не снились. Никакие. Он засыпал и просыпался с ощущением, что время остановилось, зависнув в промежутке между «вчера» и «завтра», поместив «сегодня» под стеклянный колпак, куда не попадало извне ничего, даже сновидений. Мир сузился до размеров очередной порубочной делянки, упростился и выражался незамысловатой формулой: терпи и не высовывайся. Марат поднялся на перевал смерти без вымпела, без подведения итогов, с пустыми руками; странным попутчиком, которому однажды суждено спуститься назад в долину к живым.
Итак, настало время воскреснуть. Зеленая миля Шаолиня скрылась позади, кладбищенская аллея, изогнувшись, свернула направо, распрямилась, раздалась по сторонам, откинув ветви берез от дороги к памятникам и могилам. Путник прошагал еще немного и остановился у изумрудно-зеленой глухой деревянной калитки с электрическим звонком на столбе. Над звонком располагалась жестяная табличка, призывающая посетителей не обращаться к сторожу по вопросам ритуальных услуг и указывающаяся адрес похоронного бюро «Московский Стикс».
Марат слегка помедлил и нажал пальцем на черную кнопку.
За забором сохранялась тишина. До слуха визитера долетали лишь какие-то поскрипывания, будто кто-то качался на панцирной сетке от старой железной кровати. Иногда к скрипу примешивалось позвякивание и легкий стук.
«Форточка открыта, — догадался Марат. — Ветром ее мотает, вот петли и скрипят».
Он ухватился руками за верхний край калитки, подтянулся и перемахнул во двор. Съехавшая при этом с плеча сумка шмякнулась о землю и извалялась в пыли. Держа ее на отлете, верхолаз осмотрелся.
Похожий на маленький дворянский особняк дом ни грамма не изменился. Все те же оштукатуренные желтые стены, белые оконца, высокие и оттого кажущиеся узкими двустворчатые двери с медными ручками, лепные украшения фронтона, две печные трубы над железной крышей. Кругом чистота: ухоженные кусты сирени по бокам от парадных дверей, ряд голубых елей вдоль забора, идеальный газон, клумбы с набирающими рост пионами и крокусами. Здесь все было по-прежнему. Настоятель не оставлял своих привычек. Монастырь им благоприятствовал. Даже ключ оказался на месте: в тайнике под бочкой для дождевой воды.
Марат отпер дверь, бросил пыльную сумку в угол передней и, не раздеваясь, опустился на пол рядом, вытянув ноги и опершись спиной о галошницу. Далее идти не хотелось. Он будет ждать у порога, пока не вернется хозяин. Их сегодняшняя встреча особенная. Она должна решить главное — кто они теперь друг другу. Старые приятели или новые враги? И быть или не быть Марату в этом доме, единственном надежном убежище, на которое он очень рассчитывал.
Впервые их сюда привел Славян. Настоятель тогда только-только переехал из московской квартиры в служебное жилье кладбищенского смотрителя. Все комнаты особнячка занимали упакованные в добротный картон и обернутые крепкой мешковиной пожитки и мебель новосела. Друзья помогали устанавливать «стенку», вешали книжные полки, собирали кухонный гарнитур. Влад прищемил себе пассатижами палец, и Константин Романович, Славкин дядя, будущий «Настоятель», отправил его, как негодного к работе, в город за спиртным, чтобы отпраздновать переселение. Знаток ближневосточной стряпни Ирокез приготовил плов по-узбекски, Марат сварганил из консервированных кальмаров и печени трески парочку салатов, племянник порезал колбасу и сыр. Они просидели допоздна и в город добирались пешком, не попав на последний автобус.
Всю дорогу дурачились, изображая пьяных хулиганов, и предлагали Владу заняться соблазнением Ирокезовой одноклассницы Галины по прозвищу «Гретхен», которая получила этот псевдоним за неуемную, поистине немецкую страсть к бытовому порядку и трудовой дисциплине. По утверждению Николая, Влад должен был, в перспективе, обрести с ней настоящее блаженство, ибо у него отпадет надобность прыгать из чужих окон. Он будет регулярно, с удовольствием прыгать из собственных.
Затем Славян рассказал им историю жизни свежеиспеченного хозяина затерянной в центре Старого кладбища необыкновенной сторожки.
При прежнем режиме Константин Романович лет двадцать работал личным водителем у какого-то крупного чиновника из министерства иностранных дел СССР. Большую часть рабочего времени он проводил в длительных загранкомандировках, развозя своего шефа по всяким заседаниям, совещаниям и встречам. Дома бывал редко — в основном, получив непродолжительный отпуск или внеплановый выходной. Такова была официальная версия его трудовой деятельности, к каковой, по утверждению племянника, надлежало относиться с корректной верой, начисто лишенной проявлений излишнего любопытства.
