– Я учу тебя любить, – обняла за шею. Поцеловала и вдруг выгнулась, развела руки и закричала, смеясь и радуясь непонятно чему. И странно, Вейнеру было все равно, он не искал причин, не думал – он просто смотрел и слушал, и чувствовал в эти моменты, что дышит словно глубже, и видит будто четче, и слышит острее. И готов был держать ее на руках и кружить год, десять.
Голова закружилась, упали. Эрика покатывалась со смеха. Лицо наполовину закрыли заросли мелких бутонов и, казалось, смеялись вместе с ней, светились как она.
Ему стало больно от желания, до спазмов, до судорог. Сжал ее и навис, одной рукой пробираясь под юбку, другой накрыв щеку. И пил дыхание, чуть касаясь кожи, чувствовал ее тепло. Оно пробиралось ему в вены и щемило сердце, сжимало горло.
Это был бред и сон, упоение сродное безумию, что разом накрыло двоих. Спроси их собственные имена – и их бы не вспомнили. Эра отдавалась без остатка, доверяясь полностью, и словно летела с кручи навстречу пропасти, надеясь только на того, кто ее поддерживал в полете.
Он проник в нее и понял, что это она заполнила его, взяла легко, пропитав собой каждую клетку, каждую мысль. Она дарила даже не себя, а нечто не подвластное разуму, что носила в себе, чем была полна.
Впервые он не мог сказать что трахался – язык бы не повернулся, мысли такой не возникло. Он гладил ее лицо, такое нежное в истоме, и не мог понять себя. Потрясение, вот что он испытывал. Его словно вытряхнуло из тела, а и теперь вернуло не так и другим.
Так не бывает… но было.
Белая полоса, – вспомнились слова Радиша и Вейнер крепко прижал к себе Эрику боясь, что сейчас потеряет. Ведь белые полосы так коротки.
Малыш недовольно пнул маму изнутри и, та села, как из омута вынырнула. В висках еще пульсировало, и тело плыло от неги, разум был в потрясении и плохо слушался. Она понятия не имела, что Шах может быть не только властным и сильным, но ласковым и внимательным, не столько берущим, сколько дающим.
И как озарение – что же ты наделала, идиотка?
– Только не уходи, – испугался мужчина, прижал к себе, лбом в лоб уперся. Слова в горле застряли. Из глаз льются, а с языка не слетают. И понимает – неуклюжий, такой ли ей нужен? А сил нет ее опустить. Кажется, отними руки и все закончится: свет, день, этот мир. И так хочется сказать ей – я тебя люблю. Я не знал, что бывает иначе, что то, что случилось, это не блажь, не секс, это сплетенье душ, когда нет тебя и меня, есть мы.
Но выговорить смог только:
– Не уходи.
Эра не могла. Понимала – надо, понимала – совершила большую ошибку, проступок, что должна жалеть, стыдиться, а не чувствовала ни того, ни другого.
Вейнер открылся совсем другим, сейчас здесь он был наг не телом – душой.
И как камень на сердце – вина и перед ним и перед Эрланом, и хоть разорвись меж ними.
Она хотела поговорить, помочь Вейнеру, не быть с ним, а отстранить, направить в другое русло течение его мыслей и желаний. Но сама изменила маршрут течения, не думая, не предполагая, запутала еще больше и запуталась сама.
Как она посмотрит в глаза Эрлана?
Как оттолкнет Вейнера?
Что она сама хочет?
– Что же я наделала? – прошептала, глядя ему в глаза с тоской. В его плескалась любовь – не желание, не удовлетворение, а тягучая глубокая нежность и боль от понимания, что это лишь миг.
О чем она думала? Что произошло?
А перед глазами пелена и не хочется ни о чем думать, никуда идти, никому ничего говорить.
Шах чуть касался губами ее лица, шеи, плеч, он не горел – он таял, не желал – боготворил. Но каждый поцелуй, как тавро в душу: что же ты наделала? Что же натворила?
Отодвинулась, платье притянула.
– Эра…
– Нет, – приложила палец к его губам. – Ничего не говори. Виновата я, только я. Мне нужно идти.
– Мы пойдем вместе, – прижал к себе крепче и трясет всего – до чего она хрупкая, гибкая, кожа горячая и запах то ли дождя в детстве, то ли мандарин под елкой.
– Нет Вейнер, я пойду одна. Прости, – а по глазам видит – не услышит он ее сейчас, не поймет, не отпустит. Не забудет. Держал ее, словно над пропастью висел, и она одна могла его вытащить.
Но над бездной на деле уже четверо – он, она, Эрлан и их еще не родившийся, но уже живой, все чувствующий ребенок. И нужно выбрать.
Взгляд отвела, оттолкнула.
Платье натягивала и видела, как Вейнер смотрит: винит, болеет, горит и любит. Рука на колене в кулак сжимается.
– К нему? – спросил глухо.
– К Эрлану, – бросила так же.
– Подачку сделала? – пальцы в кулаке побелели от напряжения, и на лице по скулам белизна пятнами. – Спасибо. Осчастливила, – скривились губы.
И вдруг вскочил, схватил ее, стиснул:
– Зачем, Эра? Я – вот, весь твой, ты – вот, со мной. Что еще нужно?
Злился, крутило его – видела. И подумалось – пусть лучше так, пусть ненавидит – может это единственная возможность выбраться всем из тупика, куда так упорно загоняли себя день за днем, шаг за шагом.
– Я люблю Эрлана. У нас будет ребенок, – отчеканила. Вейнер молчал, вглядывался в ее лицо, глаза – не верил. И вдруг оттолкнул, отвернулся.
