После вечернего приема пищи, расставляя вымытую посуду в боксы, краем глаза замечаю, как Левх возится в дальнем углу кухни, намешивая что-то в только что отчищенной кастрюле.
Мне спину аж сводит от усталости, и потому на меня накатывает раздражение, что Левх добавил нам работы. Подхожу, чтобы высказать ему.
— Ты что это делаешь?
— Дембельский пирог, — невозмутимо отвечает напарник, ссыпая в кастрюлю все, что осталось в холодильниках. Уж на что, но на пирог эта смесь явно не походила, — Мик завтра все, домой к отцу и матери. Надо уважить старшого.
На этих словах Левх зачерпывает ложкой получившуюся жижу, пробует на вкус, остается недоволен и лезет искать что-то в бокс с провизией.
— А не жирно ему будет? — я скептически наблюдаю как Левх щедро засыпает в кастрюлю сахар.
— Не ворчи, а? — отмахивает тот, — Кстати, приходи после дежурства, если хочешь. Старшина свалил куда-то сегодня по срочному вызову, а мы отмечаем. Симпатичные девчонки нам не помешают, — он облизывает ложку, и меня передергивает, — Ты — симпатичная.
— Нет уж, спасибо, — фыркаю я, возвращая наушники в уши, и отворачиваюсь, чтобы не видеть кулинарные потуги Левха.
Однако, когда поздно вечером я возвращаюсь в свой блок, чтобы, едва коснувшись подушки, провалиться в сон, мое внимание привлекает шум в соседнем блоке. Слышны веселые голоса и смех, и я иду, словно насекомое, на свет.
Соседний взвод кутит не скрываясь. Двери в казарму едва прикрыты, из щелей клубиться сигаретный дым. Интересно, как им удалось провести противопожарную систему? Поднимаю голову и вижу, что какой-то умелец воткнул в датчик отвертку. Понятно, как.
Осторожно заглядываю внутрь. От дыма слезятся глаза. Солдаты сдвинули койки в стороны, сидят в круге и делят нехитрую снедь, а центр импровизированного “стола” венчают несколько фляг.
Среди набившегося в казарму народа я замечаю Лену и Ви из моего отряда. Первая по-свойски обнимает виновника торжества, которого выдают новенькая, расстегнутая не по уставу форма и самодовольная рожа. Вторая валяется на одной из коек, затягиваясь сигареткой.
Осмелев, захожу внутрь. Сидящие ближе к выходу бегло скользят по мне взглядом, но в целом никто не обращает на мое присутствие внимания. Не начальство — и ладно.
Я протискиваюсь дальше в поисках местечка посвободнее.
— О, Тетис! Падай сюда.
Гавидон тянет меня за руку, и я плюхаюсь на пол рядом с ним.
— Так, посмотрим, что у нас тут, — хмурится он, вертя в руках синту (музыкальный инструмент), — Где ты только достал эту развалюху, Мик…
— Ты умеешь играть? — удивляюсь я.
— Умел что-то когда-то, — уклончиво отвечает Гавидон, но по его лицу я понимаю, что он рад возможности показать себя, — а кабы не эта железяка, — он кивает на свою механическую руку, но искусственные пальцы уже пробуют перебирать струны.
— Гав, — свешивается с койки Ви, обволакивая руками солдата, — сыграй нашу, “броневую”, а?
Со всех сторон слышатся одобрительные выкрики, и Гав с усмешкой бьет по струнам. Нестройный хор голосов подхватывает его, веселье набирает новые обороты.
Сидящий по левую руку незнакомый мне солдат заставляет меня выпить содержимое колпачка одной из фляг, горло обжигает, я закашливаюсь.
— А где остальные из вашего отряда? Может, позовешь? — спрашивает он меня, — Но только не эту ваша Амми.
— Амми-шмамми, — ворчит Гавидон, не выпуская синт из рук.
— Кстати, странное имя, — замечаю я, делая еще один глоток из фляги и беззаботно облокотившись на кровать с Ви, — на название лекарства похоже.
— В честь тетки, — голос Аммирин врезается в пространство, словно ножницы, рвущие ткань. Сама она высится надо мной подобно скале, — Бабка с дедом прибыли с Япета пятьдесят лет назад, бежали от ужасов войны, язык еще не знали, а новое словечко, встретившееся им в пункте помощи беженцам, показалось красивым. Вот и назвали своего первенца.
Голоса людей вокруг, привлеченных представлением, постепенно затихают. Я отставляю флягу, подбираюсь, готовая встать, но Аммирин как будто нет дела, она перешагивает через меня.
— Не надоело глотку драть, а, Гавви? Дай сюда.
Амми отнимает синт у Гавидона, садится рядышком и сосредоточенно склоняется над инструментом, водя пальцами по струнам. Она затягивает песню, печальную, родную в общечеловеческой тоске и чуждую в япетенианских словах. У нее, оказывается, красивый голос. Она качает коротко стриженной головой в такт, прикрыв лисьи глаза, словно на веках начертаны ноты.
Никто в комнате не знает слов, но многие стараются подпевать, улавливая мотив, другие слушают, затаив дыхание. Я ловлю себя на мысли, что сейчас мы все действительно похожи на одну семью. На стаю.
Когда затихает последний аккорд, Амми хитро улыбается:
— Ну что замолкли? Давайте нашу “броневую”? Только теперь уж как надо, не в обиду, Гавви…
Через день становится понятно, где отсутствовало начальство. Высшее руководство решило провести серию учений в полях, а им предшествовали согласования со службой управления купольной системой.
