Попытав счастья с другими и получив тот же результат, я дохожу до отсека, вход в который украшает табличка с изображением ветвистого дерева. Надписи отсутствуют, как и зеленый знак общественной зоны, но из любопытства я подключаюсь к гейту и, о чудо, система пропускает меня внутрь.
То, что я вижу внутри, завораживает. Огромное пространство секции полностью отдано под оранжерею. Травы, цветы, кустарники, деревья и лианы. Все многообразие известной флоры. Я никогда не видела столько зелени в одном месте. Наверное, здесь планируется общественная секция для прогулок пациентов, просто не не успели открыть.
Медленно прохожу вдоль оранжерейных рядов и чувствую себя еще более неуклюжей в своем экзоскелете среди этой хрупкой красоты.
— В наше время юные девушки не носили доспехи. Они их не украшают.
Я оборачиваюсь на голос и почти нос к носу сталкиваюсь с полноватым старичком небольшого роста. Полосатая больничная пижама смотрится на нем слегка комично. В одной руке он держит садовые ножницы, а в другой — свежесрезанную розу.
Странно, что я не заметила его сразу.
— Что же, по-вашему, украшает девушек? — спрашиваю я и чувствую, что не могу унять раздражение. Я знаю этот тип стареющих людей, которые всегда считают, что раньше было лучше, и что из-за расслабленности и чрезмерной мягкости нового поколения наш технических прогресс остановился.
— Цветы! — старик легким жестом втыкает розу мне в волосы и хохочет. Роза не держится на моих короткостриженых волосах и сползает за ухо, повисая на нем.
Я чувствую себя, словно меня разыгрывают. Но старик смеется так добродушно, что хорошее настроение невольно передается мне, и мое раздражение отступает. Да и вид его с пышной белой бородой и старомодными очками с вирт-дисплеями чем-то напоминает образ Деда Холода, который прилетает на ледяной комете и приносит детям подарки на праздник новой единицы года.
Я благодарю за розу, хотя меня мучает подозрение, что срезать их здесь — незаконно.
— Вы здесь работаете? — спрашиваю я.
— О, нет, нет, — качает головой Дед Холод, — мой доктор рекомендует мне физические нагрузки, и вот я, как видите, разминаюсь в оранжерее. Люблю здесь поработать, знаете ли, а саду нужен уход… Да, я, кажется, забыл представиться. Кауз, — старичок протягивает мне руку, и из кармана его пижамы выпадает книга. Я кидаюсь ее поднять.
— Тетис, — отвечаю я, вместо руки протягивая книгу. На обложке жёлтыми буквами пробегает надпись «Теория живых планет. Проф. К. Домич», а на титульной картинке изображена система Солнце в динамике.
— Ого, не знала, что эту работу издавали.
— Ограниченный тираж, — соглашается Кауз, — за счет автора.
Он не спешит забирать книгу, вместо этого любопытно смотрит на меня.
— Юная леди интересуется работами профессора Домича?
Я смущаюсь и делаю вид, что рассматриваю обложку. Размышляю, как бы дать осторожный ответ.
— Скорее слышала про них. На самом деле я ботанику и экологию люблю больше, чем астрофизику.
— Ах да, ботаника, — кивает Кауз и отворачивается к розовому кусту, начиная его обстригать, — Тогда неудивительно, что я встретил вас здесь.
— Да, красивое место, — соглашаюсь я, — А вы интересуетесь?
— Увы, ботаника — не мой конек. Я всего лишь визуал, получающий наслаждение от созерцания прекрасного.
— Да нет же, я имею в виду теории профессора.
Старичок завершает колдовство над кустом, критически его оглядывает, словно не услышав мой вопрос, но затем, глубоко вздохнув, все же отвечает:
— Скажем так, некоторым его идеям я верен до сих пор.
— Теории живых планет?
— Живых планет, высших существ, космического разума — называйте, как хотите. Да только это очевидно.
— Что очевидно?
— Что силы гораздо могущественнее, чем мы, наблюдают за нами и всячески направляют.
— Вы про ангелов? — я начинаю подозревать, почему старик находится в госпитале.
— Я про провидение. Видите ли, юная леди, наша цивилизация достигла значительного технического прогресса. А за пределы системы Сатурн не вышла до сих пор. А почему?
— Почему?
— Потому что нам не дают, — Кауз разводит руками, — Человечество уже погубило минимум одну планету. А кто знает, как мы пришли в систему Солнце? Что привели к гибели до этого? Планету? Систему? Галактику? Но ей, — Кауз ткнул пальцем вверх, — ей не выгодно, чтобы мы продолжали это безобразие.
— Ей?
— Космосфере. Космосфере, голубушка. Поэтому человечество вынуждено ютиться на базах и станциях. И пока оно склонно к разрушению, так и будет. Мы не сможем освоить ни одну планету. Они будут сопротивляться. Как та знаменитая провальная миссия на Марсе. Или вот, слышали, что недавно случилось на Энцеладе?
Я кивнула. Вспоминать не хотелось.
— Но ведь гиперионцы практически освоили Титан и даже терраформировали его.
— Ха, гиперионцы достигли своего потолка. Поверьте, ничего у них дальше не выйдет. Так и останутся жить под куполом.
