— Я серьезно, Антон. — Густые ресницы стали опускаться, но я аккуратно обхватил ее подбородок, настаивая на продолжении нашего визуального контакта.
— Я тоже не шучу. Я готов попытаться. С тобой. Но только если и ты тоже готова.
— Ты только сегодня утром собирался прекратить между нами вообще все, кроме работы.
Все же поражает меня в этой женщине способность говорить обо всем, не вызывая у меня чувства неловкости за собственное поведение. Там, где другая женщина заставила бы меня извиняться, даже нашла бы повод для целой драмы на тему доверия к моим словам, Влада просто хотела знать. Вот поэтому мне так легко говорить с ней честно, а не выискивать вариант ответа, который должен ее устроить.
— Потому что наивно полагал, что мне нечего привнести в твою жизнь, кроме неприятностей и разочарований.
— И что же изменилось? Ты уверен, что это больше не так? — И снова ни малейшей тени сарказма или оттенка неверия. Просто вопрос, нуждающийся в ответе.
— Вовсе нет. Я же, хотелось бы верить, не полный идиот, чтобы пребывать в уверенности, что никогда не стану причиной твоего разочарования. Просто понял, что это не повод полностью отказываться от возможности попытаться… сделать что-то по-настоящему стоящее усилий.
— И что же это?
Ну, давай, Антоха. Внеси полную ясность.
— Ты и я. Вместе. Уж какие есть.
Внутри ничего не дрогнуло в панике от собственных слов, не включилась гребаная система оповещения о катастрофе, небо тоже вроде кусками на землю валиться не собиралось.
Сзади просигналили, намекая на то, что давно уже зеленый, и я тронулся.
— Думаешь, правильно… говорить об этом вот так? — задумчиво глядя на дорогу, тихо спросила Влада.
Я понимал, она предполагала, что все сказанное — очередной мой импульс, который быстро себя исчерпает, вот только я знал, что это не так. Импульс — это когда возбуждение, ощущение некоей срочной безотлагательности в душе, смута и беспокойство. А от того, что я хотел между мной и Владой, внутри чувство покоя. Мне от этого хорошо. Комфортно.
— Как? — усмехнулся я.
— Посреди дороги.
— Это ощущается неправильным?
— Для меня? — почему-то удивилась Влада. — Нет.
— Ну, а для меня тем более.
Минут пять я лавировал между машинами, пока она хранила молчание, но оно не нервировало меня, хотя я и понимал, что сейчас за Владой решение о том, изменится ли моя жизнь. В смысле окончательно, потому как с ее появлением я и так уже вроде как был не прежним Антохой Чудиновым. Всегда бесило, когда женщины прямо или исподволь старались что-то поменять во мне. Влада ни о чем не просила, не настаивала, не намекала и даже не позволяла почувствовать, что ждет от меня хоть каких-то усилий над собой. Но вот посмотрите-ка на меня — я и сам внезапно рад взглянуть на все и на себя, в частности, по-другому. И никто мне яйца для этого, давайте заметим, в тиски не зажимал.
— Ладно, — наконец выдохнула Влада.
— Ладно что?
— Я готова попытаться. — И она снова одарила меня тем самым взглядом, от которого за ребрами появилась щемящая теснота, и улыбкой, что дико хотелось сцеловать с ее бледных губ.
— Вот и замечательно, — тоже оскалился я в ответ счастливым придурком. Мы, конечно же, еще сто раз поговорим об этой… чтобы там ни зародилось сейчас между нами, но пока достаточно и того, что уже есть.
Добравшись под руководством Влады на то место, где она нашла Гудвина, я был готов согласиться, что и у меня бы нервишки заиграли. Целый квартал выселенных домов под снос, обнесенный чисто условным, состоящим из сплошных прорех забором. Горы брошенного хлама, битых кирпичей, бутылки, использованные шприцы. Бродить тут в одиночку и мне, здоровому мужику было некомфортно, а что уж о ней говорить.
— Я лучше помолчу, чтобы после не сожалеть о сказанном, — пробурчал я, прожигая спину Влады взглядом, когда она пролезла в одну из дыр забора, показывая мне дорогу.
