"Замок в Швеции" поставлен Барсаком просто, но с чутким ощущением камерности, "салонности" этого театрального первенца Саган. Внешне спектакль представлял собой зрелище весьма рафинированное. Обаятельные актеры играли легко и изящно, с подчеркнутой, я бы даже сказал, аристократической свободой, с безупречным артистизмом, словно импровизируя на глазах у зрителя утонченную светскую беседу, своего рода фривольный, циничный, жестокий современный "мариводаж", из которого сплеталась ткань пьесы и возникали намеки на характеры. Один из героев — Фредерик (Жан-Пьер Андреани), милый юноша, почти мальчик, обладающий, однако, немалым уже жизненным опытом, приезжал погостить в старинный замок в горах, отрезанный снегопадом от остального мира. Замок этот возникал на сцене во всей конкретности своего убранства и, однако же, в какой-то момент начинал казаться призрачным и населенным призраками, разряженными в причудливые платья XVIII века. Этот обман зрения, подчеркнутый стилизованными костюмами, начинался в то самое время, когда жена хозяина замка Элеонора (Франсин Берже) и ее брат Себастьян (Роже Ван Ул) опутывали Фредерика густой сетью интриги, в которой было все: и адюльтер, и запретная любовь, и двоеженство, и неизбежно надвигавшаяся кровавая месть... Ослепительно прекрасная женщина с лицом сфинкса, с загадочным и пристальным взглядом, и стройный, подвижный, отчаянно ироничный юноша, принципиальный циник и любитель всяческой охоты — в поле или на зеркальном паркете светского салона—доводили бедного Фредерика до панического состояния: не выдержав "испытания страхом", Фредерик бежал прочь из замка...
Барсак с наивной на первый взгляд доверчивостью подошел к сюжету, полному мистификаций, комических положений и таинственности, отмеченному тем самым изящным и легкомысленным вольнодумством, "либертинажем", о котором уже шла речь. Наиболее проработанным планом спектакля был сюжет, поддержанный тонкой психологической игрой актеров. Но постепенно становилось ясно, что режиссер пытается за первым планом открыть второй. Ключ к этой попытке давало, как мне кажется, особенное ритмическое построение спектакля. Мизансцены были просты, полностью согласовывались с потребностями развития сюжета и со смыслом текста, но при этом отличались необыкновенной музыкальностью, подчинялись какому-то синкопированному ритму с резкими, неожиданными, внешне как будто ничем не оправданными переходами от быстрого темпа к медленному. Создавалось впечатление, что пластика не всегда успевала за словом. Все это мало-помалу вступало в контраст с внутренне свободной игрой актеров, с легкостью интонаций, вносило в стремительное развитие событий пьесы какую-то неурядицу, словно бы притормаживало их. Так .возникало ощущение какой-то несвободы, пустоты и призрачности существования героев, словно бы осужденных гнаться за эфемерными развлечениями, взбадривая себя фантасмагорическими выдумками и жестокими розыгрышами. Цинизм Элеоноры и Себастьяна начинал казаться цинизмом по привычке, от нечего делать, цинизмом людей с "бледной кровью", как говорил о себе Себастьян... Барсак хотел открыть в пьесе Саган встречный эмоциональный поток, обнаружить, так сказать, реальные корни вымышленных происшествий. Но пьеса этого не позволяла. Персонажи спектакля запомнились как жертвы скучной прозы жизни, а в театральном, игровом плане воспринимались почти как марионетки, послушные фантазии и красноречию автора, приводимые в действие выдумкой и искушенным мастерством актеров.
Парадоксально, но те же самые черты с добавлением, правда, сентиментальной элегичности отличали другой спектакль Саган на парижской сцене. Жак Шаррон поставил в Театре Амбассадер "Лошадь в обмороке" с Жаком Франсуа в главной роли. Этот блистательный актер выступал на сей раз в роли стареющего английского аристократа, баронета Честерфильда. Лишь тонкая ирония и привычно тщательное соблюдение изысканных правил хорошего тона давало баронету силы умерить внезапно нахлынувшую страсть к очаровательной авантюристке-француженке. Щедрым на комплименты парижским критикам этот пустенький, но не лишенный пикантности спектакль напомнил шедевры Уайльда. Все то же мастерство, все тот же "либертинаж", преподносимый зрителям по лучшим рецептам Бульваров, определяли успех этого спектакля. В основе этого рецепта чаще всего стоит одно слово — "игра".
