В глубине души Жупанский не очень надеялся на помощь академика, но встреча с ним могла бы кое-что прояснить в разглагольствованиях Кошевского. Ведь Духний влиятельный человек, ректор с ним часто советуется. При случае Степан Михайлович мог бы за него и заступиться.
Утро выдалось холодное, сырое. Чувствовалось, что в горах выпал снег. Жупанский застегнул плащ на все пуговицы, поднял воротник. Роса висела на ветвях деревьев мелкими капельками. Даже дорожки были влажными. Не очень приятно прогуливаться в такую погоду...
Духний почему-то задержался, и это начало беспокоить Станислава Владимировича. Он злился на себя, упрекал в наивности. В самом деле, чем ему поможет академик? Советом? Но разве от его слов станет легче? Каждый должен знать, что ему предпринимать...
Занятый невеселыми раздумьями Жупанский не сразу заметил Духния, который выходил из боковой аллеи и, казалось, что-то бормотал, разговаривая сам с собой, и доверчиво улыбался.
«Почему ему так весело? — думал Станислав Владимирович. — Неужели его ничто не беспокоит или он только прикидывается беззаботным? Не может же человек в такие годы чувствовать себя бодро, как юноша?»
— Куда-нибудь собрался или прогуливаешься? — спросил Духний, протягивая Жупанскому руку.
— Хочу малость освежиться. Лег с тяжелой головой, а встал... еще хуже... — пожаловался профессор, внимательно присматриваясь к академику. — Ты был вчера в университете?
— Был! — оживился Духний.
— Есть какие-нибудь новости? — осторожно повел Жупанский.
— Всегда есть какие-нибудь новости. А что тебя, собственно, тревожит? — спросил академик, покачиваясь, будто ему было трудно стоять на одном месте без дела. — У тебя такой обеспокоенный вид. Какие-нибудь неприятности?
Станислав Владимирович понял, что Духний уже успел догадаться о причинах его беспокойства.
— Может, пройдемся? — предложил академик. — Ты, кажется, замерз?
Жупанский решился пойти на откровенность. Так, пожалуй, будет лучше — обиняками у Духния ничего не выспросишь, а потом еще и рассердится, вовсе не захочет говорить. Откровенная и горячая натура Степана Михайловича хорошо известна. И особенно не любил академик фальши.
— Говорят, Линчука назначают заведующим кафедрой.
— Какой кафедры? — остановился Духний.
«Неужели не знает? Или не хочет причинить мне боль?» — подумал Жупанский. Внимательно взглянул на академика, но ничего, кроме искреннего удивления, не мог заметить в его добрых глазах.
— Истории СССР. Неужели не слышал?
— А ты? — еще больше удивился Степан Михайлович. — Ведь ты ею заведуешь!
— До вчерашнего дня заведовал, — хрипло ответил профессор, словно у него застрял ком в горле.
Духний рассмеялся.
— Глупости. Ей-богу, глупости ты мелешь, Станислав. Ну кто тебе наговорил таких небылиц? Кто?
Разумеется, профессор не мог ссылаться на Кошевского. Знал: академик и слышать не мог фамилии «теолога». Еще со студенческих лет враждуют между собой. Что именно послужило этому причиной, Станислав Владимирович не знал.
— Мне сказала дочь, так говорят в университете, — наконец пробормотал профессор, пряча глаза.
— Глупости! — безоговорочно возразил академик. — А тебе, дружище, не стыдно прислушиваться к студенческой болтовне? Линчук, конечно, человек с будущим, однако руководить кафедрой ему еще рано.
Жупанского невольно покоробило от похвалы в адрес Линчука.
«Что в нем особенного? Почему всюду и везде Линчука ставят в пример? Ну, имеет сильную глотку, произносит речи, входит в экстаз на лекциях...»
Аллея, по которой они шли, закончилась, за парком начиналась улица. Там уже скрежетали на поворотах трамвайные вагоны, пробуждали город ото сна. Духний пожелал пройтись улицей. Станислав Владимирович не возражал, и они направились вниз по Центральной, к Оперному театру.
— Ты помнишь, что здесь творилось в тридцать шестом? — обратился академик. — Или тебя здесь, кажется, не было?
Жупанскому не хотелось признаваться, что во время бурных революционных событий 1936 года он счел за благо не показываться на людях, не быть свидетелем кровавых столкновений.
— Я ездил в горы, — сказал тихо, а чтобы не продолжать неприятной темы, снова заговорил о делах на кафедре.
— А эти события ждут вас, историков, — не сдавался Степан Михайлович, возвращая разговор в прежнее русло. — Хорошо, что ныне тут растут цветы, но надо не забывать о крови и слезах, которые здесь пролиты.
«Ну чего он вечно меня прорабатывает? — думал тем временем профессор. — Почти при каждой встрече напоминает о гражданском долге».
— Ты только, Станислав, не сердись, — будто угадав его настроение, попросил академик. — Мы все, наверное, без исключения в известной мере виноваты перед своим народом.
Решительно остановился, взял Жупанского под локоть.
— Народ боролся за воссоединение, за Советскую власть, а мы чем ему помогли? Ну вот ты скажи, чем?
«Опять за свое! Как с ним трудно говорить! Всегда ударит по больному месту».