— Сами знаете, в каком я состоянии, — почти простонал профессор. — Даже стыдился к вам заходить. Мне сейчас, Иосиф Феоктистович, очень трудно что-нибудь написать. Поэтому прошу...
Проректор не дал ему закончить, принялся заботливо расспрашивать о здоровье, а потом осторожно намекнул об ответственности за выпуск сборника.
«Началось», — недовольно подумал профессор.
— Вы ведь понимаете: моральный долг и все такое прочее, — надоедливо тянул Иосиф Феоктистович. — Я, например, не представляю, как на это посмотрит ректор. Тем более...
«Может, лучше дописать себя и будь что будет?» — заколебался профессор, рассеянно выслушивая Гру невского.
— Вам ведь очень трудно будет требовать от других, не принимая личного участия в сборнике, — не унимался проректор. — Поймите — это не категорическое требование, а скорее дружеский совет, так сказать, глас моей к вам симпатии.
Станислав Владимирович встал, потянулся к плану сборника.
— Видите ли, Иосиф Феоктистович, я именно и хотел с вами посоветоваться по этому поводу, — промолвил он, избегая смотреть на проректора. — Помните, в сорок первом я собирался опубликовать статью об украинской эмиграции за океан. Помните? Но война, сами знаете, перечеркнула намерения... Недавно я просмотрел эту небольшую работу...
— И теперь вы не прочь опубликовать ее в сборнике? Хорошо! Принципиальных возражений нет. Я поддерживаю, хотя откровенно замечу: ваша работа об эмиграции из Галиции, наверное, требует отдельного издания.
— Иными словами, она не подходит, — нахмурился заведующий кафедрой.
— Станислав Владимирович! — артистично развел руками проректор. — Милый Станислав Владимирович! — добавил он еще громче и встал с кресла. — Мы с вами советуемся, а не ведем спор. В принципе я «за». Хотя не буду скрывать: надеялся, вы возьмете более современную тему. Вы — живой свидетель и даже участник бурных событий восемнадцатого года... А сроки сдачи позволяют...
— Я подумаю, Иосиф Феоктистович, — наконец пообещал он, не отрывая глаз от нахмуренного лба проректора. — Подумаю и позвоню, с вашего разрешения.
— Хорошо, Станислав Владимирович, — улыбнулся проректор. — Подумайте, а пока разрешите вписать в план вашу работу об эмиграции. Согласны?
Жупанский кивнул головой.
Весь вечер он был под впечатлением разговора с проректором. Сел за стол, попытался продолжить работу. Просидел с полчаса и встал, разгневанный на себя, на Груневского и на весь белый свет.
«Неужели я в самом деле дряхлею? Неужели у меня нет сил, чтобы написать статью объемом в тридцать — сорок страниц?..»
Вошла домработница, сообщила о приходе Кошевского.
— Только его не хватало! — проворчал хозяин. — Чего ему нужно?
— Хочет вас видеть. По важному делу, говорит, забежал.
— И ты его пустила?
— Вы ведь не предупреждали, — оправдывалась старушка.
Станислав Владимирович поморщился, забарабанил нетерпеливо пальцами по столу. Как осточертел ему Кошевский! Но если его не принять...
— Ладно, приглашай. Пусть войдет! — сказал, а сам нервно прохаживался по кабинету.
Кошевский влетел словно вихрь.
— Я безумно рад, Станислав, что застал тебя! — еще с порога затараторил он. — Ты представляешь?..
Хозяин прикрыл ладонями уши.
— Извини! — вытаращив глаза, все так же громко продолжал Кошевский. — Но я сначала присяду.
Не дожидаясь приглашения, гость бесцеремонно отодвинул кресло.
— Не будешь возражать, если я закурю папиросу?
Станислав Владимирович пристально посмотрел на Кошевского и не ответил.
— Чего ты молчишь? — удивился Кошевский.
— Любуюсь твоей беззаботностью.
— А отчего мне волноваться? Потеря высокой должности мне не грозит, не назначали на такую. Зарабатываю на хлеб и пиво. И доволен этим. А у тебя, стало быть, серьезные неприятности, Станислав?
— Неприятности бывают разные... Ступил в грязь — неприятность: нужно после этого тщательно чистить туфли.
Кошевский прищурился.
— Я имею в виду служебные неприятности, дружище.
Станислав Владимирович пожал плечами, взял сигарету.
— В работе, голубчик, всегда случаются какие-нибудь просчеты.
— Э, Стась, оставь! — поморщился гость. — К чему этот тон в разговоре с другом? Я имею в виду твою отставку и назначение на должность заведующего кафедрой Линчука.
Профессор почувствовал, как учащенно забилось у него сердце. Отложил прикуренную сигарету, снова взял ее в руки, несколько раз подряд затянулся.
— Откуда у тебя такие сведения? — стараясь быть сдержанным, поинтересовался он. — Для меня, например, это неожиданная новость.
— Станислав! — улыбнулся Кошевский. — Бойся бога! Об этой новости говорит весь город. Я могу лишь удивляться. Думал, ты давно проинформирован, даже подумал, извини за откровенность, о твоей неискренности... Тебе плохо?
Гость вскочил, помог хозяину сесть в кресло, предусмотрительно налил стакан воды.
Станислав Владимирович отпил несколько глотков, поблагодарил. Кошевский сел рядом, фамильярно зашептал:
— Однако не думай, что у тебя нет верных друзей. Старые друзья никогда не подведут тебя, Стась.
Жупанский молчал. Бывший богослов воспринял это молчание как хороший симптом и перешел в решающее наступление.