— А ты?.. Как будто сам не знаешь... Хоть бы о наших — бароне Штейнгеле, Григоровиче-Борском, Н. П. Василенко, Л. В. Писаржевском... Все они, — академик заговорил тише, — матерые масоны. А знаменитый Маркотун! Вот тема для статьи — адвокат, в 1919 году в Париж ездил, представлял Великую ложу Украины «Соединенные славяне» в международном масонском парламенте «Братство народов». Добивался признания самостийности Украины странами Антанты. Герой? Борец за дело Украины? Как бы не так! Так называемая самостийность нужна была лишь для того, чтобы оградить Украину от посягательства других стран. Зачем? Затем, чтобы безраздельно подчинить ее «Великому Востоку»!.. Но интересы Франции столкнулись с интересами Германии и тогда...
— Послушай! — удивился Жупанский. — Откуда ты это знаешь? Может, ты все это выдумал?..
— Откуда? Интерес был... Определенный интерес как историка. Так вот, а когда пост великого мастера «Соединенных славян» перешел к другому «брату» — Симону Петлюре, приверженцы французской ориентации подняли шум о петлюровском антисемитизме. — Духний рассмеялся. — И они грызутся! Не договорились, к чьим ногам бросить растерзанную Украину. Маркотун французский был холуй, Петлюра — германский, как и твой незабвенный учитель. А очутился Симон в Париже, так там ему быстро шею свернули. А инспирировали убийство как месть за еврейские погромы. Эх, написать бы когда-нибудь об этом. Показать народу, каким мелким бесом был почтенный пан Грушевский в этих играх!
— А я думаю, нельзя судить так однозначно. Великий Котляревский тоже был «вольным каменщиком», а написал «Энеиду». И Грушевский любил Украину и служил ей, как мог. А то, что надо было чью-то сторону принимать, по себе, Степан, знаешь, как бывает. Может, он из двух зол меньшее выбирал...
— Да ты, я вижу, тертый калач... Не вали все в одну кучу. — Духний уже сожалел о том, что так разоткровенничался с Жупанским: «Кто его знает, что он за птица?.. Да нет, не может быть! Просто обычное упрямство».
Жупанский отошел и снова погрузился в чтение подшивки.
Так в абсолютном молчании они проработали еще минут сорок...
Первым нарушил тишину Духний:
— Да, кстати, еще о теме... Почитай книгу Мстиславца[11] «Под чужими знаменами». Она неплохо сделана. Но Мстиславец — беллетрист и, разумеется, не исчерпывает исторического аспекта темы. Мне кажется, об украинской вспомогательной полиции в годы оккупации следовало бы рассказать народу подробнее, прибегнув к новым архивным документам.
Жупанский и на этот раз посчитал за благо промолчать.
У профессора Жупанского сложилось неопределенное отношение к Иосифу Феоктистовичу Груневскому. Он не мог назвать его выскочкой, как называл за глаза Линчука, не мог зачислить и в разряд одаренных ученых. И все же в глубине души Станислав Владимирович уважал проректора за точность и пунктуальность. Иосиф Феоктистович умел сдержать данное им слово и не менее решительно требовал этого от других. Поэтому Станислав Владимирович в среду, в пять часов дня, сидел в приемной проректора с планом, который он обещал представить именно в это время.
Секретарша куда-то на минутку выбежала, и профессору пришлось ждать ее возвращения. Входить к Груневскому без предупреждения Станислав Владимирович не решался. На это у него были свои причины.
Минут через десять вернулась секретарша, удивленно остановилась на пороге.
— Вы все еще ждете?
Профессор виновато встал, засуетился. Девушка укоризненно покачала головой, поправила косу и поспешно скрылась за дверью проректорского кабинета. Жупанский тоже подошел к двери и тут же столкнулся с Иосифом Феоктистовичем.
—Как же так можно, Станислав Владимирович?! — воскликнул проректор, пропуская профессора впереди себя. — Вы же знаете мое правило. Заходите, прошу!
Станислав Владимирович не ответил. Он был поглощен мыслями о предстоящей беседе. В этом, собственно говоря, тоже заключалось одно из правил, которое он выработал в последние годы, — сосредоточивать свое внимание на главном, чтобы в суете чего-то не забыть, не упустить.
Проректор усадил его в кресло и, словно извиняясь, начал рассказывать о своем уважении к нему, о том, что он, Груневский, никогда не считал и не хочет себя считать «чиновником от науки», поэтому и не любит, чтобы кто-нибудь из преподавателей, и особенно заведующие кафедрами, высиживали у него в приемной. Лишь после такого объяснения Иосиф Феоктистович подошел к своему рабочему столу, сел в кресло.
— Я к вашим услугам, Станислав Владимирович. — Он скрестил на столе пальцы, приготовился слушать.
Жупанский вместо ответа достал из потертого портфеля отпечатанный на машинке план сборника, подал Груневскому. Тот быстро пробежал глазами текст, произнося потихоньку «так, так», а иногда неопределенно морщась.
— Хорошо, хорошо! — сказал он наконец. — Принимаем за основу. Только...
Он еще раз перелистал план.
— Только вашей фамилии я здесь не вижу. Не так ли?
Иосиф Феоктистович вопросительно посмотрел на Жупанского.