— Конечно агрессивна, — огрызнулся я в ответ оперному Primo. — У неё мигрень, критические дни и пэ-эм-эс, — применил я к месту и не к месту знания, почерпнутые у сестёр в юности. — И ещё она ноготь сломала о струну лиры!
Консолоне не стал разбираться в незнакомых терминах, применив «метод грубой силы» и влепив мне затрещину. На том дуэт и закончился.
— Что тебе сказал Доменико? — наконец, спросил я. — Он ведь любит преувеличивать, но я хочу знать его точку зрения.
— Ничего особенного. Сказал, что ты отверг его признания в любви и ушёл. Скажи, какая муха тебя укусила?
— Такая, что всему есть предел, — обобщённо ответил я.
— Не скажи, — хитро усмехнулся Стефано. — Если знаменатель в дробной функции равен нулю, а числитель стремится к бесконечности, то предела не существует.
— Думаешь, это наш случай? — усмехнулся я. — Пойми, я ведь люблю своего маэстро. И я не понимаю, чего он хочет от меня. Ты ведь сам говорил, что я не смогу доставить ему удовольствие. Да я и не знаю, каким образом!
— Я готов тебе рассказать. На тот момент я не хотел травмировать твою чувствительную девственную психику такими вещами.
Опять я обманываю тебя, Стефано. Ведь я прекрасно знал, каким образом могу доставить удовольствие женщине. Другой вопрос, готова ли она к подобным ласкам от недостойного «виртуоза».
— Не знаю и знать не хочу, Стефано. С меня довольно. «Виртуозы» умирают в одиночестве, ты это знаешь.
— Нет, я не согласен! — воскликнул сопранист. — Сам не останусь один и тебе не позволю.
— Однако мне пора на репетицию, — вспомнил я. — Пойду репетировать с великим синьором Консолоне.
— Что?! Консолоне? — Стефано схватился за голову. — Да это же чудовище! Отец до последнего не хотел приглашать его, но, видимо, никто больше не согласился за такие деньги.
— Чем так ужасен Консолоне? — наигранно удивился я, на самом деле прекрасно зная его садистские наклонности.
— Ведёт себя, как разбойник, издевается над певцами, бьёт хористов. Консолоне выгнали из нескольких театров за дурные наклонности и почти не приглашают на постановки. Хуже него только синьор Диаманте, который ещё и периодически напивается перед спектаклем. Уже три премьеры сорвал, негодяй!
— Он поёт у нас Юпитера, — добавил я.
— О, небо, Алессандро! Повезло же тебе с коллегами!
— Ничего, выживем. Тем более, я с этого дня решил замечать в людях только хорошее. Вот я уверен, что эти двое тоже неплохие ребята, просто заигравшиеся в злодеев.
Дойдя до Пантеона, мы разошлись: Стефано отправился домой, а я в гостиницу. О, как же мне не хватало тебя, Доменика! Я это понял только в тот момент, когда сбежал с мнимым скандалом из дома Кассини. Теперь же, в этой унылой каморке, я просто выл ночами на луну, как выкинутый на улицу пёс, а моё сердце устремлялось к твоему дому, где ты, возможно, также тосковала и по мне.
Отогнав грустные мысли о вынужденной разлуке, перекусив коркой хлеба и стаканом воды с каплей вина я, будто на каторгу, поплёлся на репетицию, где битый час выслушивал замечания от обоих Primi, хореографа и композитора. Всё не так. Всё неправильно. А как правильно — сами не могут сказать, поскольку не знают.
Вечером в дверь моей съёмной каморки постучали. Ворча: «Кого принесло на ночь глядя?», я пошёл открывать и буквально «растаял» от радости, увидев на пороге свою прекрасную Музу в зелёном бархатном костюме. Не сдержав своих чувств, я крепко обнял возлюбленную прямо у открытой двери.
— Всё в порядке, любимая? — шёпотом спросил я, запирая на ключ дверь: мало ли кто номер перепутает. — Почему в потёмках бродишь по Риму без сопровождающих? — удивился я.
— Ты не хотел, чтобы я пришла? — тихо спросила Доменика, присаживаясь в кресло рядом с кроватью.
— Что ты! Как ты могла такое подумать! — возмутился я. — Но разве я не беспокоюсь за тебя?
— Спасибо, что беспокоишься. Но я пришла не только потому, что соскучилась по тебе, — как-то странно улыбнулась Доменика. — Можешь объяснить, с чем связано столь ужасное поведение на репетициях? На тебя маэстро жаловался, говорил, что ты достал своими капризами его, хореографа и костюмера, не говоря уже об остальных певцах. Тебе будет легче, если спектакль провалится?
— Доменика, мне очень жаль, что так получилось. И я вовсе не хотел ничего срывать. Да, я вёл себя по-свински по отношению к старикам, и я это уже понял. А ещё я хотел бы извиниться перед тобой.
— Передо мной? Но за что?
— За то, что плохо себя вёл на уроках и обижал, да много за что! Мне стыдно, любимая. Я был неправ.
— Неужели на тебя так подействовала разлука? — удивилась Доменика.
— Возможно. Ты даже не представляешь, до какой степени я скучал без тебя. Я чуть не умер от тоски.
— Ну, не придумывай. Мы живём всего в паре кварталов друг от друга и можем видеться в любое время.
— В любое время? Разве синьора Кассини не следит за твоими действиями?
— Мама немного успокоилась, когда ты ушёл, и ослабила контроль.
— Понятно. Как там Эдуардо и дядя Густаво? — поинтересовался я. — Ты сказала брату, то есть пра-пра…прадедушке, где меня искать, если что?
