На часах было около десяти тридцати, в полумраке горели сотни свечей, но не таких, как в Сикстинской Капелле. Более тёплым и родным был этот свет. Воцарилась таинственная тишина, и хор начал петь херувимскую песнь Бахметьева. Тихие, неприметные секунды проникали в душу, словно поток магнитного поля, и не оставляли равнодушными никого. Что-то ёкнуло в моём чёрством, каменном сердце. Я не смог сдержать слёз и, как подстреленный олень, пал на колени: во мне впервые загорелся огонь раскаяния за свои поступки.
С пола меня подняла очень строгая бабушка в синем платке, наверное, одна из тех, что так раздражают посетителей. Но знали бы вы, каким бальзамом на мою душу пролились её слова…
— Бедный ты мой ребёнок, наверное двоек наполучал. Ничего, двойки — это тоже испытание. И ты его преодолеешь.
— Спасибо. Хотел бы я так думать, матушка, — с болью в голосе ответил я.
Мне было лет восемнадцать, и я после того случая даже попытался исправиться и наладить отношения с близкими. Но никто не пошёл навстречу. В итоге я впал в отчаяние, а едва зажёгшийся в сердце огонь постепенно погас и вновь загорелся только сейчас, в восемнадцатом веке, во время богослужения в амфитеатре.
Находясь на нижнем ярусе и не имея возможности примкнуть к этому ангельскому хору, я невольно сравнил себя с Адамом, изгнанным из рая за свои грехи. Я это понял только сейчас. Не кардинал Фраголини лишил меня доступа в Капеллу за нежелание менять конфессию, но сам Господь, за мою чёрствость и вредность, проявлявшуюся по любому поводу. Скольких людей я довёл до слёз? Скольким испортил жизнь, обижаясь на весь мир из-за своих проблем?
Кто дразнил сестёр за девчачьи разговоры и рисовал усы с клоунским носом на всех плакатах с их любимыми поп-звёздами? Кто пьяным вламывался к ним в комнату и читал матерные стихи? Кто намазал горчицей и кетчупом коржи в свадебном торте для Оли и Алтти? Кто того же Алтти спаивал, в конце-концов? Ведь у парня непереносимость спирта! И после этого я ещё смею в чём-то обвинять беднягу Ратти? Да ведь я ничем не лучше его. Пожалуй, даже хуже.
Зачем я в открытую хамил пожилым хореографу и костюмеру? Что они такого сделали, что я всю неделю над ними издевался? Вёл себя, как старый заносчивый «виртуоз», которому все должны, потому что он кастрат! Нет, товарищ Фосфорин. Это ты всем обязан и должен. Особенно Доменике, которая по доброте своей подобрала и приютила нищего бродягу, потратив столько сил, нервов и времени на трёхчасовые уроки вокала и, наконец, почти что за руку втащив меня на оперную сцену. Какой ценой она этого добилась — навсегда останется за кадром. Я более не желаю никого осуждать.
Вспомнил свою старую добрую IT-фирму, тимлида, которому тоже хамил, несмотря на его возраст и учёную степень. Вспомнил коллег, которых в открытую игнорировал и презирал, через раз здороваясь и не отвечая на предложения «попить чайку» вместе. В итоге меня перестали звать на чаепития. Но моё воображение тотчас нарисовало мне странную схему. Мне казалось, что коллеги собираются в столовой и обсуждают меня, сплетничают на тему моего голоса и внешности, приписывая мне девчачьи увлечения и нетрадиционную ориентацию, а может быть, даже отпускают неуместные шуточки про больницу и операцию?.. Узнав, что мой сосед по open-space слева от меня является геем, я потребовал у тимлида, чтобы меня пересадили через два стола от него. Я его боялся, не здоровался за руку, а в туалет ходил с перцовым баллончиком на всякий случай. Хотя Лёха сидел молча, работал и никого не трогал.
На деле же до меня наконец дошло, что все эти предположения были на пустом месте, это были домыслы законченного параноика. Нет, Санёк. Так нельзя. Ты проигрался до минус сто-пятисотого уровня и не осознаёшь, что завяз в болоте. И если тот же Адам, первый человек, был повержен в трясину греха благодаря женщине, то в моём случае всё с точностью до наоборот. И я благодарил Бога за то, что наконец нашёлся человек, который усиленно и самоотверженно вытаскивает меня из этого болота. Моя Доменика. Моё воскресение и возрождение.
Все эти мысли не покидали мой ум на протяжении почти всего богослужения, когда я слышал прекрасные, недосягаемые голоса с верхнего яруса. Но внезапно муки раскаяния были словно сняты обезболивающими таблетками. Я услышал голос, по которому так истосковался за все эти дни.
Lauda Jerusalem Dominum, lauda Deum tuum Sion…*
Тёплое, мягкое контральто, словно луч солнца, который прошёл сквозь ледяное пронзительное пение-плач «виртуозов», смягчая сердечную боль и даруя надежду на утешение. Так могла петь только женщина, способная к состраданию и сопереживанию, стремящаяся хоть немного облегчить боль от незаживающей раны. Да, несмотря на то, что «виртуозом» из нас двоих был я, она понимала «виртуозов» гораздо лучше, прожив с ними почти двадцать пять лет и проникнувшись этой болью и отчаянием.
После богослужения я остался у входа в амфитеатр, ожидая, когда бывшие коллеги спустятся с третьего яруса. Как же я соскучился по вам, ребята!
