Каким же наивным дураком нужно быть, чтобы не обнаружить подвоха в том, что трудоёмкая работа по изготовлению моего повседневного костюма вручную составила всего сутки. И это в восемнадцатом веке! Позже, разговаривая с сыном портного, Умберто Страччи, я узнал, что тот синий костюм, который я носил всё это время, был уже сшит для сына одного заказчика. Однако сын заказчика за пару недель неожиданно вымахал до двух метров ростом, поэтому достопочтенный «синьор костюм» оказался не у дел и достался завалящему сопранисту Алессандро.
Надо сказать, я волновался перед премьерой, как много лет назад перед экзаменом по уравнениям в частных производных, боясь забыть то, что выучил. Вместе с этим я изо всех сил пытался прогнать нехорошее предчувствие, которое не давало мне покоя весь день. Казалось, что за моими действиями следят и вычисляют каждый шаг, как в компьютерной программе — установив и увеличивая счётчик итераций — но я не мог обосновать это логически, объясняя себе лишь проявлением обострившейся паранойи.
В театр я решил явиться раньше назначенного всем артистам времени, чтобы никто не мешал мне одеваться, собираться с мыслями и готовиться к предстоящей «каторге в Сибири».
«Но я Сибири вовсе не страшусь! Сибирь ведь тоже — русская земля!» — вдруг вспомнился мне один русский романс, вызвавший очередной приступ ностальгии по далёкому детству и не менее далёкому Питеру. Нет, Саня. Прекращай ныть. Впереди битва за право называться «виртуозом»!
Что смотрело на меня из зеркала — я даже боюсь сказать. Чучело, разряженное в кукольное платье и перья, с грубым мальчишеским лицом с криво наклеенными искусственными родинками, густо покрытым белой пудрой, вульгарно раскрашенным неумелой кистью непрофессионала и переполненным яростью и ненавистью ко всему происходящему. Если бы меня заставили жениться вот на «этом» без права на отказ и предложили миллион баксов в качестве приданого, я бы полмиллиона пропил, а оставшиеся полмиллиона потратил на собственные похороны, ибо «если бы вы были моей женой, я б повесился!», как говорил мой великий тёзка Шурик.
Филомела? Как бы не так! Ты недостойна называться столь прекрасным греческим именем, с такой-то внешностью и характером. Более того, ты единственная женщина, которую я ненавижу. Потому что ты не женщина, а барахло разряженное. Что уставилась? Как сейчас двину кулаком в зеркало, так и разлетишься на сотни бесконечно малых осколков, и не пожалею.
Господи! Неужели я неправ?! Неужели я должен потерять себя в этом бесконечном море фиолетовой дряни, которую я ненавижу?
Будто откуда-то извне мне пришло понимание: ненависть допустима, но только по отношению к греху. Но ведь это грех! Peccato nobile, как его здесь называют, пытаясь сделать из «виртуоза» женщину, причём — лёгкого поведения! Нет! Я не куплюсь на это! И никакая Филомела меня на это не раскрутит! Так и знай, вот тебе — я показал отражению в зеркале фигу — на, получай, злюка несчастная! Тебе вовек не сломить характера железного Алессандро!
— С кем ты разговариваешь? — услышал я откуда-то сзади, в дверях гримёрки, тихий высокий голос. Обернувшись, я увидел, что это синьор Долорозо, как всегда грустный и как всегда в светло-синем костюме.
— Извини, репетировал роль на своём языке. Ты в порядке? — вдруг спросил я, обнаружив, что коллега совсем упал духом и не реагировал на мои слова.
— В порядке, — вздохнул певец, снимая с себя одежду: кафтан, камзол, рубашку и, в отличие от меня, даже панталоны, полностью обнажившись в присутствии младшего коллеги.
Долорозо, или как его звали по-настоящему, Сильвио Меркати, лицом весьма симпатичен, а фигура и движения — мягкие и изящные. Его даже можно было бы принять за женщину, если бы не что-то непонятное и отталкивающее в его внешности. Когда же сопранист полностью разделся, я не смог не заметить того ужаса и отвращения, возникшего в моей душе: вторая степень ожирения, непривлекательное тело — не красивое по-женски и не сильное по-мужски, обвисший живот и вялый мужской орган, казавшийся крошечным даже по сравнению с моим. По всей видимости, певец перенёс операцию в раннем возрасте. Жаль беднягу, да и только.
Сильвио молча освободился от всей одежды и облачился в светло-зелёное платье Прокны. К этому времени я уже понял, почему «виртуозы» не надевают ничего под сценические платья. Наступила весна, и за окном жарило, как в духовке. О помещении я молчу, ибо обилие горящих свечей способствовало повышению температуры, а окна не открывались из-за боязни, что кто-либо из певцов простудится. Пот тёк ручьями, грим, естественно, смазывался. Артисты вооружались веерами, а я обмахивался картонкой от декораций, вызывая всеобщий смех. В конце одной репетиции мне всё-таки стало дурно, и я, как зомби, подался в сторону окна, распластавшись на подоконнике со стоном: «Мне плохо!»
Тот же Сильвио несколько дней назад на генеральной репетиции в костюмах заметил, что я позволил себе остаться при «мужском» элементе гардероба и решил подколоть:
— А Филомела твоя — куртизанка, — язвительно сказал певец.
