— Нет. Просто «буч», — не менее язвительно ответил я.
— Что значит «буч»? — не понял Сильвио.
— Это… воинственная женщина с острова Лесбос, — как мог объяснил я.
Теперь же эту «невыносимую островитянку» ожидал выход на сцену одного из величайших театров того времени.
Долорозо вызывающе посмотрел на меня. Намёка я не понял, поэтому только его слова: «Помоги завязать корсет» послужили мне сигналом к действию. Я справился с задачей на «четыре с плюсом», грубовато завязав морскими узлами шнуровку, и всё-таки решил сказать:
— Тогда ладно, раз всё нормально. Сильвио, всё-таки я безумно рад, что имею счастье петь с тобой в одной опере. Ты прекрасный певец, — попытался я как-то приободрить Меркати, который, как мне показалось, окончательно впал в депрессию.
— Певец не имеет никакой ценности, — вдруг произнёс он.
— Почему это? — удивился я.
— Очень просто. Если вдруг не станет ни одного сапожника, то людям будет не в чем ходить. А если не станет ни одного певца, даже сколь угодно великого, от этого ничего не изменится.
Да уж. Странная философия, подумал я. Как раз именно сейчас мне и не хватало этой порции уныния, особенно после того, как я решил исправляться. Искушение? Испытание? Что? Неважно. Главное — не поддаваться, иначе будет совсем плохо.
— Изменится. Кто иначе будет приносить людям радость?
— Бутылка кьянти, — столь же равнодушно ответил Сильвио. — Вино точно также возбуждает людей, как и пение «виртуозов».
— Не согласен. Вином злоупотреблять — вредно.
— Пением таких как мы — не менее, Алессандро. Мы бесполезны. В чём польза «виртуозов»? Лучше бы в консерваториях Неаполя воспитывали ремесленников! Кому нужна эта «виртуозная» дрянь?!
От последних слов повеяло «базаровщиной», лягушками и химикатами. Надо же, повезло нарваться на настоящего нигилиста в первой половине восемнадцатого века! Казалось странным, что столь пессимистично настроенный человек умудрился стать хорошим другом моей Доменике. Но потом я вспомнил её же слова о миссии, заключающейся в утешении страждущих. Таковым, судя по всему, и был этот Долорозо.
— Ремесленником может стать каждый, а вот оперным певцом — только тот, у кого есть для этого талант. Чтобы стать тем же сапожником, достаточно выучиться два-три года, и уже неплохо зарабатывать. В то время как для того, чтобы стать певцом-«виртуозом», нужно проучиться лет десять, желательно по десять часов в день.
— А смысл, Алессандро? Учиться десять лет, чтобы стать ничтожеством, которое ни на что не способно? Зачем музыка? Зачем театр?
Тут я понял, что дальнейшая дискуссия невозможна, и решил как-то перевести тему.
— Хорошо. Я понимаю, что мы ничтожны. Но ты, конкретно, что-то делаешь для того, чтобы быть полезным обществу? Я вот, например, разбираюсь в математике и могу помочь начинающим инженерам. А ты?
— Башмаки починяю, — угрюмым сопрано ответил синьор Долорозо.
Через час все артисты были в сборе. Кроме Диаманте, который явился позже всех, потому что накануне предпринял попытку напиться, но его вовремя остановили и заставили проспаться перед премьерой. Его товарищ Консолоне был страшно зол, ругал на чём свет стоит нерадивого коллегу, срываясь на младших артистах, хореографе и пару раз даже нахамив композитору Альджебри.
— Маэстро, скажите пожалуйста, будет ли присутствовать в зале синьор Кассини? — обеспокоенно спросил я, не желавший показываться на глаза возлюбленной в таком виде.
— Конечно, Алессандро. Всё-таки эта опера и его творение тоже.
Вот теперь я точно пропал, в отчаянии подумал я. Конечно, Доменика уже несколько раз приходила на репетицию, чтобы убедиться в качестве исполнения своим учеником написанной ею же музыки, но вот на генеральную репетицию — с оркестром, декорациями и, что самое главное — в сценических костюмах, явиться не смогла из-за каких-то проблем в Капелле. Поэтому обладательницу титула «Мисс Фурия 1726» она ещё не видела.
Битый час я уговаривал и убеждал себя в неизбежности выхода на сцену. Нет, боязни публики у меня никогда не было, да и партию я знал уверенно, даже пластический номер последние несколько дней выходил довольно сносно. Но вот выйти на сцену в женском платье и накрашенным, как старая макака, зная, что из зала на тебя будет смотреть твоя женщина?! О, лучше б я сдох! Я не испытывал такого стыда даже в тот день, когда я позволил себе раздеться в её присутствии, ведь это в какой-то степени естественно, да и я не был уверен, что Доменика не является парнем-«виртуозом». Сейчас же весь этот цирк меня страшно угнетал и унижал в её глазах. Что ж, маэстро, я покажу тебе такую Филомелу, после которой единственной твоей любимой поэтессой станет Сапфо.
