Какое-то время мы сидели за столом молча. Не зная, чем отвлечь себя от дурных мыслей, я решил получше рассмотреть свой новый костюм. В целом он сидел неплохо, только в плечах был великоват. Вскоре явились слуги с серебряной кастрюлей и плеснули старшему и младшему Фосфорину по поварёшке рыбного супа, который я, конечно же есть не стал, поскольку тот не соответствовал вегетарианским стандартам.
— Почему не ешь? — грубовато поинтересовался князь. Похоже, что грубость и нетактичность — наша наследственная черта.
— Это ведь уха? — поинтересовался я.
— Уха — сильно сказано, — усмехнулся Пётр Иванович.
— Я имею в виду, суп… не постный, — осторожно заметил я.
— Великий пост месяц назад закончился, — заметил князь Фосфорин. — А Петров не начинался ещё.
— Спасибо, я это знаю, — мрачно ответил я, опустив глаза в тарелку.
— Ты принял монашество в Риме? — немного удивился мой далёкий предок.
— Ничего я не принимал. И католицизм не принимал. Я обычный православный мирянин.
— Где православие принял? — задал логичный вопрос князь.
— Простите. Не помню.
— Ладно, не хочешь говорить — право твоё. Но с чего же убеждения подобные? — по-прежнему не понимал князь.
Решив, что разговоры о справедливости, морали и нравственности в данном случае не приведут ни к чему, кроме конфликта и обвинения меня в ереси, я на ходу выдумал причину, достаточно правдоподобную и близкую к реальности.
— Лирическое сопрано — самый лёгкий и чистый голос. Тяжёлая пища не способствует сохранению подобных качеств, — жёстко ответил я.
— Ясно. Тарелку унесите и замените другою, — бросил князь слугам, которые всё это время стояли по струнке у дверей, а в глазах его я прочитал следующее: «Правду говорят, что эти римские певцы — капризный народ». Но вслух сказал: — А ты ешь хоть бы маслины флорентийския, понеже помирать беспричинно запрещаю!
Всё это время у меня возникало ощущение, что князь не по-русски говорит, а на какой-то сильно устаревшей версии этого языка. Будто бы после «си-шарпа» вдруг код на «плюсах» приходится читать. Ёлки-палки, да что я, не программист? Любой язык освою, хоть инопланетянский с Альфа-Центавра!
Воцарилась тишина. Пра-пра-…прадед молча хлебал суп, более не задавая мне вопросов, ну, а я, опять же по приказу князя, всё-таки положил какие-то овощи себе в тарелку, но из-за жуткого настроения есть не смог.
Последнее время я чувствовал себя, словно в какой-то гиперреалистичной компьютерной игре. Но только в какую-то безумную игру я попал: первый уровень — солист Сикстинской Капеллы, второй — слуга в доме другого солиста, на третьем открываются дополнительные возможности, четвёртый — дебют в женской роли на римской сцене. Вот теперь ещё и пятый уровень — княжеский сын. Дворянин, ёлки-палки. Щипаный каплун в павлиньих перьях и с замашками попугая.
— А хорош тебе Мишкин костюм, — наконец, нарушил тишину его светлость, оценивающе разглядывая меня в этом нелепом одеянии на полтора размера больше. — Скоро явится. Познакомишься с братом своим.
— Почему вы так уверены, что я ваш сын? — осторожно спросил я. — Тому нет никаких доказательств.
— Внешность. Один и тот же «луч звезды утренней», — он указал на фамильную прядь, которую мы могли видеть из-за того, что оба были без париков. — И, наконец, возраст — двадцать три года.
— Откуда вы знаете, сколько мне лет? — удивился я.
— Помолчи. Узнаешь. Ровно двадцать четыре года назад был я в Риме, наукам разным и архитектуре учиться отправлен был… виноват, тогда же с итальянкою согрешил. Стыдно сказать, я даже имени ея не помню. Спустя годы вновь приехал в Италию, на сей раз — навестить Мишку, сына моего любимаго, которого намеренно отправил сюда искусствам обучаться. Талант архитекторский у него, ничего не скажешь, сам Пётр благословил! Когда же собрался на Родину возвращаться, где ждут сыновья старшие и дочь Настенька, внезапно доходят до меня слухи весьма странные: «На карнавале римском некий нежноголосый певец со внешностью русскою выступал на площади под именем Фосфоринелли. Юноша похож был на Михаила Петровича». Мною завладело любопытство, и отправил я людей своих в Рим, дабы выследить певца загадочного.
— Так вы следили за мной всё это время?! — наконец вспыхнул я.
— Вынужденная мера, — кратко объяснил князь.
— Что вам обо мне наплели? — раздражённо спросил я.
— Всё, всё выяснили: возраст, примерную дату рождения, ту самую белую прядь на правом виске. Когда же донесли мне, что сын мой девку играет на сцене, я в крайнем был возмущении! Негоже дворянину паясничать!
