— Будьте уверены, мой учитель точно согласится, — я поспешил заверить князя в том, в чём сам сомневался. — Но только я очень прошу — не похищайте его так же, как меня. Доменико очень чувствительный и ранимый человек, он может не вынести такого обращения и в лучшем случае обидится навсегда.
На мои слова князь только рассмеялся:
— Напугал я тебя, да?
— Это тоже, но больше смутили столь безумным и абсурдным поступком. Можно было договориться по-человечески.
— Есть вещи, о которых тебе бы не знать лучше. Считай, что жизнь спасли. Иначе валялся бы сейчас в сточной канаве с ножом в груди.
Меня передёрнуло. Значит, коварный кардинал Фраголини всё-таки предпринял попытку избавиться от меня, как главного свидетеля тайны потенциального кардинала Кассини.
— Не беспокойтесь, Пётр Иванович. Я прекрасно знаю, кто и по какой причине на меня покушался. Но, с вашего позволения, я не буду об этом говорить.
— В любом случае, теперь ты в безопасности, но лишь при условии, что возле тебя охрана находиться будет.
— Зачем? — удивился я. — Всё равно раньше назначенного срока не умру.
— Но ведь пытался, верно? — подколол меня родственник.
— Верно. Только пополнил свою коллекцию шрамов, — горько пошутил я. — Но, всё-таки, вам разве не противно моё общество? Ведь, насколько я знаю, у нас на Родине таких, как я не жалуют.
— Лишь тех, кто сознательно и добровольно сей грех совершил над собою. К тебе не относится, так ведь?
— Так. И я точно в этом не виноват, — горько усмехнулся я.
— Высечь бы плетью до смерти того негодяя, что посмел поднять нож на княжеского сына!
— Здесь я с вами не согласен. Врач был вынужден сделать мне операцию из-за болезни. В противном случае я бы не выжил.
— Бедный мальчик, — тяжело вздохнул Пётр Иванович. — Насколько мне ведомо, в Италии подобным образом поступают со отроками многими. Что за ужасный обычай!
— Согласен на все сто, — угрюмо ответил я. — Но раз уж мы существуем, то не надо приписывать нам всё, что попало. Я уже зрелый человек и за свой моральный облик и свои поступки могу отвечать сам. И выбирать свой жизненный путь тоже сам. А мой путь — это быть певцом. Что поделать, если Господь наградил меня голосом, а люди постарались этот голос сохранить? Не закапывать же свой талант в землю, на радость червякам?
— Я вовсе не призываю тебя закапывать талант. И в какой-то степени горжусь, что мой сын, Александр Петрович Фосфорин, покорил оперную сцену в самом Риме. Хоть и в роли, дворянину неподобающей.
— Почему же, говорят, сам Людовик XIV дебютировал в своём королевском балете в образе старой кухарки, — усмехнулся я.
— Французы, что с них взять! — засмеялся Пётр Иванович.
— Могу ли я задать вопрос: где мы с вами сейчас находимся?
— В нескольких милях к югу от Флоренции. Но разве Кузьма не сказал тебе?
— Нет. Ибо «барин запретил».
— Вот же шельма, Кузьма наш. Понимает всё буквально. Но зато надёжен, как кремень.
Да, как процессор в компьютере, с сарказмом подумал я.
— Флоренция, значит. Это далеко от Рима…
Примерно триста километров, прикинул я в уме, исходя из потраченного на поездку времени.
— Зато и далеко от недоброжелателей. Я не собираюсь более подвергать опасностям своего неожиданно обретённого сына.
Внезапно раздался хлопок дверью, и на пороге возник парень лет восемнадцати, крепкого атлетического телосложения, лицом напоминающий меня — те же «стальные» глаза, те же тонкие черты лица и немного суровый взгляд, кажущийся таковым из-за низких сдвинутых бровей. Однако в отличие от меня предполагаемый «брат» казался более добродушным. Парень был без парика, и я мог разглядеть у него на правом виске нашу фосфоринскую прядь.
— Моё почтение, отец! — звонким юношеским тенором воскликнул мнимый брат и приблизился к князю, целуя ему руку, на двух пальцах которой сверкали драгоценные перстни. Это вызывало ощущение некоторого диссонанса: руки князя были грубые, жилистые, покрытые шрамами, не такие, как у представителей римской аристократии, которых я имел сомнительное счастье созерцать в театре.
Князь перевёл взгляд на меня, видимо, ожидая, когда нас официально представят друг другу.
— Поздоровайся со своим старшим братом, Михал Петрович, — с доброй усмешкой обратился князь к сыну. — Он нашёлся и почтил нас своим присутствием.
— Брат? Здравствуй, родной! — поприветствовал меня Михаил Фосфорин, который был младше меня по возрасту, но старше по внешности.
— Приветствую. Александр Петрович Фосфорин, — представился я тихо и немного понижая голос, дабы не сильно шокировать «брата» нестандартным тембром голоса.
Я протянул руку для рукопожатия и юный князь крепко пожал её.
— Ты поёшь в опере? — воодушевлённо спросил «брат», садясь за стол и с интересом разглядывая меня. Видимо, парень не успел привыкнуть к «виртуозам» за всё время пребывания в Италии.
— Как видите, уже не пою. Меня забрали прямо с премьеры, — угрюмо ответил я.
— Да, отец говорил, ты пел греческую богиню.
— Не богиню, а царевну, — поправил его я, — которую впоследствии превратили в ласточку.
