— Осмелюсь сообщить, что вы неправы, — едва сдерживая гнев, ответил я. — Опера — это не паясничанье. Это высокое искусство, для постижения которого требуется много сил, времени и наличие хороших моральных качеств. Если вы считаете, что все певцы — продажные негодяи, смею заверить, что это не так. Те, с кем мне посчастливилось работать — удивительные люди, всецело преданные искусству. Что же касается моего учителя, Доменико, то он вообще почти что святой человек. Он подобрал меня на улице, приютил и обучил пению. А где в это время были вы? Когда я оказался в Риме, один, без копейки в кармане? Где?
— Не моя вина в том, я даже не догадывался о твоём существовании.
Тоже мне, папа Карло нашёлся, со злостью думал я.
— И не считаю, что все до одного певцы негодяи. Но кто бы защитил тебя от развратных взоров местной аристократии? Как я с ужасом узнал, среди римлян весьма распространён грех содомский, от излишней любви мужчин к юношам оскоплённым место имеющий, — по его интонации было видно, что князь действительно переживал за физическое и моральное состояние мнимого сына.
— Хотите я вас обрадую и скажу, что вот это, — я показал князю на свой незаживший шрам на запястье, — было сделано от отчаяния и из-за опасений за свою честь! До того самого момента, как я вас увидел, я думал, что меня забрали те самые аристократы, дабы унизить и окончательно лишить права называться мужчиной!
— Боже правый! Куда только Кузьма смотрел?! — гневно воскликнул князь, поднявшись из-за стола, и схватил меня за руку, с ужасом рассматривая порез.
— Кузьма здесь ни при чём. Я сам отвечаю за свои поступки и считаю, что честь важнее жизни.
— Вот слова истинного дворянина, — удовлетворённо заметил Пётр Иваныч, садясь обратно за стол. — Сразу видно — мой сын, а не какой-нибудь плебей местный.
— Я, конечно, всё понимаю. Но на кой-хрен вам сдался побочный сын, лишённый возможности иметь потомство?! — нечаянно вырвалось у меня.
— Отставить! А ну как влеплю затрещину за слова дерзкие! — прогремел князь.
Ну вот, нахамил аристократу, прямо как Каффарелли.
— Простите. Не сдержался, — угрюмо ответил я. — Но, всё-таки?..
— Какой уж есть. Фосфорины своих не бросают. Насчёт последнего не беспокоюсь: у меня трое сыновей и четверо внуков здоровых да крепких.
Да, в этом он прав. Беспокоиться не о чем: с вероятностью сто процентов хотя бы один из сыновей и внуков князя выживет и продолжит нашу линию — в противном случае, меня бы здесь сейчас не было. Вот только немного грустно от того факта, что Пётр Иванович в данный момент сидит за столом и разговаривает с последним представителем нашего рода. После меня уже не будет князей Фосфориных с белой прядью на правом виске.
— Но зачем вам я? — продолжал гнуть свою линию программист из двадцать первого века. — От меня же вам никакого толку!
— Я намерен увезти тебя на Родину. Подобные голоса не распространены у нас. Ты будешь первой свечой, которая зажжёт сверкающее пламя оперного искусства в стране Российской…
«Да, который сожжёт людские души дотла», — подумал я, прекрасно понимая, какую реакцию у слушателей могут вызвать подобные проявления нездорового искусства.
— Но где я буду выступать? В Италии полно великолепных театров, а в России — пока что, по-видимому, ни одного, — заметил я, смутно припоминая, что основные наши оперные театры — Большой и Мариинский — были основаны, кажется, при Екатерине II.
— Пока что будешь блистать в любой понравившейся роли в нашем домашнем театре. А там, Бог даст, и в Питербурх поедем, порадуешь пением своим государыню.
— Анну Иоанновну? — почему-то уточнил я, вспомнив, что именно при её дворе пели итальянские «виртуозы».
— Господь с тобой, Сашка! Екатерину Алексевну! — не на шутку рассердился князь.
— Простите, перепутал, — оправдывался я, чувствуя, как горят щёки и уши. Что и говорить, я никогда не был силён в истории и других гуманитарных науках.
— Не пугай меня подобными высказываниями, — сурово ответил Пётр Иванович. — Запомни: князья Фосфорины никогда не запятнают своё имя интригами.
— Клянусь, я не виноват. У меня плохо с памятью на имена.
— Э! Одичал, видать, в своём Риме дремучем. Ничего, скоро домой поедем.
— Сочту за честь, Пётр Иванович, — несмотря на злость и досаду, я старался говорить как можно почтительнее, дабы не навлечь на себя гнев предка. Фосфорины народ жёсткий, и разговор у них, как правило, короткий. — Но меня интересует один вопрос. Как же мой учитель? Доменико столько сделал для меня, и чем я ему отплатил? Сбежал и забыл? Да разве это по-христиански?
— Что ж, я буду только рад, если твой учитель согласится поехать с нами, — похоже, у князя действительно серьёзные планы по внедрению итальянской оперы в России. — У Настеньки и племянницы Дашеньки — дивные голоса, а учить их некому. Приезжий француз учит их танцам и изящным манерам, но что касается музыки и пения, то медведь знатно прошёлся по ушам мсье. Попытки пригласить местных музыкантов не увенчались успехом: все они боятся холода и дальних поездок.
