— Что?! — прогремел Пётр Иванович. — Неслыханный произвол!
— Я пожаловалась кардиналу, что Алессандро пытается развратить мою дочь, а кардинал…
— Не продолжайте. Я всё знаю, — строго ответил князь. — Вы, я надеюсь, понимаете, что за подобное вас следовало бы казнить?
— Да, я согласна умереть, чтобы смыть свои грехи! — воскликнула синьора Кассини. — Только пощадите моих детей, они ни в чём не повинны!
— Будет вам. Успокойтесь. Достаточно того, что вы признаёте свою вину в содеянном.
— Признаю! И готова принять монашество, дабы в уединении молиться об упокоении души несчастного Алессандро!
— Вам не придётся этого делать, ведь мой сын жив и здравствует, — усмехнулся князь и жестом приказал мне выйти из моего убежища.
— Кастрат Фосфоринелли… ваш сын? — по-настоящему удивилась синьора Кассини.
— Именно так. Сашка, сними тряпку с лица! — эти слова уже по-русски Пётр Иванович адресовал мне.
Выйдя на середину комнаты я, с показным пафосом и изяществом сбросил вуаль и взглянул на синьору Кассини. При виде живого и почти невредимого меня у моей бедной будущей «тёщи», по всей видимости, наступил шок. В течение почти что минуты мы молча смотрели друг на друга, а затем донна Катарина поднялась из кресла и… упала передо мной на колени.
— Простите меня, синьор Фосф… ваша светлость, — сквозь слёзы шептала донна Катарина, а я от смущения не знал, куда провалиться.
«Тут во всём они признались, повинились, разрыдались», — вспомнил я цитату из сказки Пушкина. Честно сказать, я испытывал смешанные чувства: с одной стороны, я был рад торжеству справедливости, ибо, «так ей и надо», но с другой — мне было жаль несчастную женщину, которая, не будучи, в общем-то, плохим человеком, оказалась в столь неприятной ситуации.
Мы с Доменикой помогли донне Катарине подняться с пола и посадили обратно в кресло, вручив ей бокал вина для успокоения нервной системы.
— Итак, теперь, когда всё поставлено на свои места, я вновь озвучу цель своего визита. А именно, согласны ли вы, уважаемая синьора Кассини, выдать своих дочерей — Доменику Марию и Элизабетту Витторию за моих сыновей, Алессандро и Микеле, соответственно?
— Ах, ваша светлость, я с радостью отдам Элизабетту за вашего сына Микеле. Но что касается Доменики… Я, как правоверная католичка, не вправе благословить свою старшую дочь на брак с кастратом. Да не в обиду будет сказано вашему сыну.
— В любом случае, официальное разрешение мы будем просить у государыни Екатерины по приезду в Санкт-Петербург, — с минуту подумав, ответил князь. — Алессандро, судя по его же словам, не имеет отношения к Католической церкви, а посему не является «собственностью Ватикана». Чисто с формальной точки зрения Алессандро — потомственный дворянин и имеет полное право жениться на любой девице благородного происхождения.
— Да, и наш брак никоим образом не нарушит законы Ватикана, ибо будет заключён за пределами Италии, — внёс свою лепту я.
— Ох, не знаю, — вздохнула донна Катарина. — Я не смею противиться вашему решению, но пусть тогда дальнейшее всецело лежит под вашей ответственностью. Иными словами, я не вмешиваюсь в это дело.
— Мама, неужели ты не против? — обрадовалась Доменика, обнимая синьору Кассини.
— Моё мнение здесь ничего не решает. С позволения вашей светлости, я снимаю с себя ответственность за эту девушку, — холодно отвечала донна Катарина.
— Вы отрекаетесь от собственной дочери? — возмутился князь.
— Она не дочь мне, дон Фосфорини. Доменика — внебрачная дочь моего покойного супруга, маэстро Алессандро Кассини. Мы удочерили её в возрасте шести лет. Девочка так хорошо пела, что кардинал велел сделать из неё солиста Капеллы…
— Вот это новость! — засмеялся Пётр Иванович. — Значит, наши «старшенькие» — одного поля ягоды.
— Что вы хотите сказать? — не поняла донна Катарина.
— Отец хотел сказать, что мы с Доменикой — особенные, — ответил вместо князя я, намекая на необычность нашего происхождения и не желая более обсуждать ложные теории.
— Этого я отрицать не буду, — согласился Пётр Иванович. — Итак, я полагаю разумным подписать брачный контракт.
Пока «родители» подписывали все необходимые бумажки, я утащил Доменику из гостиной в прихожую и, не сдержав порыва радости, обхватил её за талию и закружил по комнате.
— Ах, прекрати! Уже почти восемь часов, мне нужно срочно переодеться, — вырывалась Доменика.
— Зачем? Ты прекрасна в этом платье. Ты в любом платье прекрасна, — шептал я, про себя думая: «А без платья — ещё лучше!».
— Пока что я не намерена раскрывать свою сущность всему Риму. Это слишком опасно. Сейчас все приедут, и я не хочу лишних вопросов.
— Кто приедет? — не понял я.
— Я отправила Эдуардо с дядюшкой на карете к Альджебри, чтобы пригласить их к нам. Не знаю, говорила ли я тебе или нет, но на сегодня назначена помолвка Эдуардо и Чечилии. Боюсь, что мы уже не успеем её перенести.
— Тем лучше, — обрадовался я. — Коль отмечать, так всем вместе! Эх, жаль, что шампанского здесь не продают!
— Что это такое? — поинтересовалась синьорина Кассини.
— Это такой шипучий напиток светло-жёлтого цвета, — как мог, объяснил я.
