Услышанное сегодня на приёме словно разделило мою жизнь на «до» и «после». Внимая пению Фаринелли, я жадно впитывал, будто губка, в свою душу каждую ноту, каждую последовательность, каждый пассаж. Записывал их в свою долговременную память, стремясь сохранить навсегда. После такого и умереть не жаль.
«Космический корабль, бороздящий просторы театра», — вспомнилась мне казавшаяся ранее нелепой цитата из известного фильма. Но только сейчас до меня дошёл истинный смысл этой фразы; только сейчас я увидел, как невероятный голос под управлением капитана Броски отрывается от земли и воспаряет над зрительным залом, забирая каждого добровольца с собой в космос…
Да, за несколько месяцев до этого я слышал второго из величайших — Каффарелли, и его пение не вызвало у меня отклика. Его вокал был безупречен, но он не тронул мою искалеченную циничную душу: он пел, словно идеально спроектированный и запрограммированный робот.
С другой же стороны, я слышал, как поёт моя Доменика. Признаюсь, с точки зрения техники и мощности, она, конечно, сильно проигрывала обоим. Но, тем не менее, в её голосе я видел то наполнение, которого не было в голосах кастратов и которое было столь ценно для меня. И в какой-то момент мне пришло в голову безумное сравнение. Если совместить технику Каффарелли и наполненность тембра Доменики, вычтя лишь теплоту и женственность, то, с большой вероятностью, это будет приблизительно напоминать голос Фаринелли. Ибо последний поистине роскошен по количеству обертонов и охватывает довольно обширный диапазон. Признаюсь, у меня в голове словно вылетели пробки, когда после «ми» третьей октавы синьор Броски как ни в чём не бывало взял «фа-диез» малой — ноту, простите, из тенорового регистра! И всё с такой… «лёгкостью необыкновенной».
Клянусь, Карло, всеми нейронами своего мозга и всеми клетками голосового аппарата, я, твой недостойный последователь, хоть и никогда не достигну твоего уровня, но буду стремиться к нему до конца своих дней. Только теперь я услышал во всей красе настоящий голос «виртуоза», такой, каким он должен быть. И хотя бы ради такого прекрасного «предела» и стоит жить.
Погрузившись в свои мысли и совсем потерявшись в пространстве и времени, в одном из коридоров дворца я буквально налетел на лакея, который уносил из парадного зала поднос с бокалами. Некоторые из них были наполнены, поэтому не стоило удивляться, когда всё оставшееся в них красное вино «украсило» пятнами мой костюм из белого атласа. Вот теперь пра-пра…прадед меня точно убьёт!
К счастью, почти все бокалы удалось спасти, треснул только один — видимо, они были не из хрусталя, а из довольно плотного стекла. Извинившись за содеянное и искренне надеясь, что хозяйка не будет пересчитывать все бокалы, я поспешил откланяться и спустился по дворцовой лестнице в холл.
Пётр Иванович был уже в плаще и собирался к выходу. Увидев, что случилось с камзолом, он лишь глаза закатил, но сказал следующее:
— Сядем в карету — поговорим, — как всегда чётко и ясно сообщил он мне.
— Насчёт костюма? Клянусь, сегодня же в гостинице выстираю! — пообещал я.
— Нет. Разговор гораздо более серьёзный. Будешь врать или паясничать — мало не покажется.
Опять. Что за день такой? Только ведь хотел спеть оду в честь предка, который дал мне возможность услышать собственными ушами самого Фаринелли, а князь только всё настроение испортил. Но я всё-таки выскажу слова благодарности.
— Пётр Иванович, я всё хотел сказать вам спасибо за сегодняшний подарок. Признаюсь, это было ни с чем не сравнимо.
— Что ж, маркиз был прав. Этот ваш Броски действительно выдающийся певец. Однако это не повод делать из него кумира.
— Да, вы правы. Но всё же, его голос — самое прекрасное, что я когда-либо слышал.
— Тебе есть, к чему стремиться. Ты слышал Броски, так считай, что его голос — «terminum»*, или как там говорил синьор Альджебри? — Пётр Иванович, видимо, не на шутку проникся основами математического анализа.
Как только мы сели в карету и захлопнули дверь, князь, крепко сжав набалдашник трости, с подозрением взглянул на меня и тихо, но вкрадчиво спросил:
— Скажи честно. Тебе являлись во сне ангелы или святые старцы?
Признаюсь, вот чего-чего, а подобного вопроса я точно не ожидал, и не знал, что и ответить. Вдруг здесь какой-то подвох?
— Нет, только Фаринелли являлся, когда я был пьян, — брякнул я, о чём пожалел.
— Правду говори! — рявкнул на меня предок, резко схватив меня рукой за подбородок.
— Б***, больно же! — с матюгами дёрнулся я. — Никто не приходил! Зачем вы вообще это спрашиваете? Ваш вопрос не имеет смысла!
— Ещё как имеет. Я должен знать, что представляют собой твои… твоё… — князь опять пытался подобрать слова.
— Моё — что? — с раздражением спросил я.
— Ты знаешь слишком много для бедного мальчика из Венеции. И ведёшь себя слишком странно — как для русского, так и для итальянца. Хочу понять, какой природы твои способности: от Бога или от лукавого.
