— Но где я буду выступать? В Италии полно великолепных театров, а в России — пока что, по-видимому, ни одного, — заметил я, смутно припоминая, что основные наши оперные театры — Большой и Мариинский — были основаны, кажется, при Екатерине II.
— Пока что будешь блистать в любой понравившейся роли в нашем домашнем театре. А там, Бог даст, и в Питербурх поедем, порадуешь пением своим государыню.
— Анну Иоанновну? — почему-то уточнил я, вспомнив, что именно при её дворе пели итальянские «виртуозы».
— Господь с тобой, Сашка! Екатерину Алексевну! — не на шутку рассердился князь.
— Простите, перепутал, — оправдывался я, чувствуя, как горят щёки и уши. Что и говорить, я никогда не был силён в истории и других гуманитарных науках.
— Не пугай меня подобными высказываниями, — сурово ответил Пётр Иванович. — Запомни: князья Фосфорины никогда не запятнают своё имя интригами.
— Клянусь, я не виноват. У меня плохо с памятью на имена.
— Э! Одичал, видать, в своём Риме дремучем. Ничего, скоро домой поедем.
— Сочту за честь, Пётр Иванович, — несмотря на злость и досаду, я старался говорить как можно почтительнее, дабы не навлечь на себя гнев предка. Фосфорины народ жёсткий, и разговор у них, как правило, короткий. — Но меня интересует один вопрос. Как же мой учитель? Доменико столько сделал для меня, и чем я ему отплатил? Сбежал и забыл? Да разве это по-христиански?
— Что ж, я буду только рад, если твой учитель согласится поехать с нами, — похоже, у князя действительно серьёзные планы по внедрению итальянской оперы в России. — У Настеньки и племянницы Дашеньки — дивные голоса, а учить их некому. Приезжий француз учит их танцам и изящным манерам, но что касается музыки и пения, то медведь знатно прошёлся по ушам мсье. Попытки пригласить местных музыкантов не увенчались успехом: все они боятся холода и дальних поездок.
— Будьте уверены, мой учитель точно согласится, — я поспешил заверить князя в том, в чём сам сомневался. — Но только я очень прошу — не похищайте его так же, как меня. Доменико очень чувствительный и ранимый человек, он может не вынести такого обращения и в лучшем случае обидится навсегда.
На мои слова князь только рассмеялся:
— Напугал я тебя, да?
— Это тоже, но больше смутили столь безумным и абсурдным поступком. Можно было договориться по-человечески.
— Есть вещи, о которых тебе бы не знать лучше. Считай, что жизнь спасли. Иначе валялся бы сейчас в сточной канаве с ножом в груди.
Меня передёрнуло. Значит, коварный кардинал Фраголини всё-таки предпринял попытку избавиться от меня, как главного свидетеля тайны потенциального кардинала Кассини.
— Не беспокойтесь, Пётр Иванович. Я прекрасно знаю, кто и по какой причине на меня покушался. Но, с вашего позволения, я не буду об этом говорить.
— В любом случае, теперь ты в безопасности, но лишь при условии, что возле тебя охрана находиться будет.
— Зачем? — удивился я. — Всё равно раньше назначенного срока не умру.
— Но ведь пытался, верно? — подколол меня родственник.
— Верно. Только пополнил свою коллекцию шрамов, — горько пошутил я. — Но, всё-таки, вам разве не противно моё общество? Ведь, насколько я знаю, у нас на Родине таких, как я не жалуют.
— Лишь тех, кто сознательно и добровольно сей грех совершил над собою. К тебе не относится, так ведь?
— Так. И я точно в этом не виноват, — горько усмехнулся я.
— Высечь бы плетью до смерти того негодяя, что посмел поднять нож на княжеского сына!
— Здесь я с вами не согласен. Врач был вынужден сделать мне операцию из-за болезни. В противном случае я бы не выжил.
— Бедный мальчик, — тяжело вздохнул Пётр Иванович. — Насколько мне ведомо, в Италии подобным образом поступают со отроками многими. Что за ужасный обычай!
— Согласен на все сто, — угрюмо ответил я. — Но раз уж мы существуем, то не надо приписывать нам всё, что попало. Я уже зрелый человек и за свой моральный облик и свои поступки могу отвечать сам. И выбирать свой жизненный путь тоже сам. А мой путь — это быть певцом. Что поделать, если Господь наградил меня голосом, а люди постарались этот голос сохранить? Не закапывать же свой талант в землю, на радость червякам?
— Я вовсе не призываю тебя закапывать талант. И в какой-то степени горжусь, что мой сын, Александр Петрович Фосфорин, покорил оперную сцену в самом Риме. Хоть и в роли, дворянину неподобающей.
— Почему же, говорят, сам Людовик XIV дебютировал в своём королевском балете в образе старой кухарки, — усмехнулся я.
— Французы, что с них взять! — засмеялся Пётр Иванович.
— Могу ли я задать вопрос: где мы с вами сейчас находимся?
— В нескольких милях к югу от Флоренции. Но разве Кузьма не сказал тебе?
— Нет. Ибо «барин запретил».
— Вот же шельма, Кузьма наш. Понимает всё буквально. Но зато надёжен, как кремень.
Да, как процессор в компьютере, с сарказмом подумал я.
— Флоренция, значит. Это далеко от Рима…
Примерно триста километров, прикинул я в уме, исходя из потраченного на поездку времени.
— Зато и далеко от недоброжелателей. Я не собираюсь более подвергать опасностям своего неожиданно обретённого сына.
