Тут мне стало всё ясно. Значит, вот почему князь столь резко выпроводил нас из кабинета? Голос Доменики спровоцировал неожиданную реакцию. Теперь понятно, почему Папа запретил женщинам петь в театре: слушатель восемнадцатого века отличался крайней впечатлительностью. Странно одно: почему-то ЧП у князя, а краснею я.
— Любишь её? — наконец поинтересовался Пётр Иванович.
Тут я понял, что скрывать более нет смысла, в отчаянии обхватил голову руками и заплакал. Зачем вы сейчас наступили мне на больную мозоль?! Князь, ничего не говоря, лишь сжал меня в крепких объятиях.
— Да! Люблю! Люблю больше жизни! Умру за неё! — рыдал я, пуская недостойные дворянина нюни в светло-бежевый кафтан князя.
— Будет тебе. Что же ты так, мальчик мой, — успокаивал меня пра-пра…прадед. — Твои чувства взаимны?
— Увы, да, — едва сдерживая слёзы, отвечал я.
— Увы? Кто вам мешает? — строго спросил князь.
— Все, ваша светлость! — сквозь слёзы шептал я. — Синьора Кассини ненавидит меня, но не это самое главное: Папа не разрешает кастратам любить женщин. А без них жизнь бессмысленна! Я без своей Доменики — пустое место, лишь она, подобно греческим богам, вдохнула жизнь в эту каменную глыбу по имени Алессандро!
— Папа не позволяет, так папенька дозволит, — усмехнулся князь, отпуская меня и, жестом приказывая сесть на диван, достал из секретера графин с прозрачной жидкостью и две стопки. — Но, конечно же, заручившись разрешением государыни.
Князь Фосфорин разлил прозрачную жидкость по гранёным хрустальным стопкам. Одну из них он протянул мне, а затем коснулся её со звоном своею.
— За тебя, — с лёгкой усмешкой Пётр Иванович провозгласил краткий тост, а затем мы синхронно влили в себя по пятьдесят грамм «горючего». К моему удивлению и радости это оказалась не итальянская виноградная граппа, а самая обыкновенная русская водка, которую пра-пра…прадед, скорее всего, прихватил с собой из России.
Осушив стопку, Пётр Иванович с грохотом поставил её на письменный стол и занюхал табаком из деревянной табакерки с вырезанными на ней павлинами. Постойте. Где-то я уже видел эту табакерку.
В памяти всплыл один эпизод. Когда я был совсем маленьким, мы с родителями ездили на дачу к дедушке Илье и бабушке Наде. Будучи любопытным ребёнком, я в первый же день исследовал все закоулки в маленьком деревянном домике, даже на чердак залез. Там, в старом пыльном секретере я обнаружил такую же точно табакерку, но на тот момент не заинтересовался и на многие годы о ней забыл.
— Что, нравится? — удовлетворённо спросил Пётр Иванович, заметив мой интерес к артефакту. — Моя работа. Впрочем, как и все табуретки в этом кабинете.
— Вы занимаетесь резьбой по дереву? — я искренне восхитился мастерством дальнего предка.
— Чем ещё заняться от скуки старому корабельному мастеру, — вздохнул князь. — Я в своё время считался одним из лучших. Сам Пётр Алексеич был доволен моей работой.
— Где познакомился со своей ненаглядной? — задал наконец вопрос пра-пра…прадед, наливая нам обоим по второй стопке.
— В Риме, — угрюмо ответил я, не желая распространяться о подробностях биографии своей возлюбленной.
— Понятно, что не в Париже, — с сарказмом ответил князь. — Первый раз вижу девицу со столь крутым характером, да к тому же в мужском костюме.
— Смею заметить, не от хорошей жизни, — заметил я.
— Кому ты это рассказываешь? — усмехнулся Пётр Иванович. — Тем не менее, она прекрасна.
С последним я не мог не согласиться: в какой-то степени я был рад, что достопочтенный предок меня поддерживает и разделяет мои предпочтения. Однако тот факт, что князь узнал правду, меня немного беспокоил.
— За твой превосходный выбор, — с хрустальным звоном князь вновь озвучил тост.
— Пётр Иванович, — наконец, осторожно сказал я. — Ведь вы никому об этом не скажете? Я имею в виду здесь, в Италии.
— Я, по-твоему, кто? Шут гороховый, который мелет всё подряд — что знает и что не знает? — рассердился князь.
— Простите, не хотел вас обидеть. Но не спросить не мог. Это слишком серьёзное дело, и я должен быть уверен в том, что моя возлюбленная будет в безопасности.
— Пока что я могу сказать только одно: в Риме ей оставаться нельзя. Поэтому ты должен убедить её поехать с нами.
— Я сделаю всё, что в моих силах. Но без неё никуда не поеду.
— Кто куда поедет, решаю я, — резко возразил князь и произнёс новый тост: — За воссоединение.
— Вы и правда не против того, чтобы Доменика вышла замуж за… такого, как я? — задал больной вопрос я, морщась от очередной порции обжигающего глотку «эликсира» и судорожно вдыхая терпкий коричневатый порошок с запястья.
— Не вижу здесь ничего предосудительного. Вижу, что эта женщина действительно любит тебя, хотя ты и редкостный болван.
— Но как же… я слышал, что на Руси было такое правило, что, если кто-то из супругов не может иметь детей, то его следует выкинуть из дома?! — вдруг вспомнил я цитату якобы из Домостроя.
