— В которых он поистине не знает меры, — продолжил за брата Стефано. — Я давно живу в Риме и прекрасно знаю, чем прославился этот деятель.
— Подсовывал пауков другим артистам? — предположил я.
— Нет, подобная выходка это что-то новенькое, — сообщил падре Джероламо.
— Сильвио переспал почти со всей римской аристократией, вернее, с сильной её половиной, — продолжил Стефано. — Никто не выдерживает его общества более одной ночи.
— Вот ведь! — возмутился я. — Пожалел, что спросил. Но, в таком случае, я не вполне понимаю мотивов Меркати, — честно признался я. — Почему он не пакостил другим артистам? Почему пакостит моему Доменико?
— Из ревности. Увидел твоего папашу и влюбился, — объяснил Стефано. — Никогда за ним такого не припомню. Он же всегда отрицал любые чувства.
— Здравствуйте — приехали, — закатил глаза я. — Похоже, этот синьор Долорозо перебрал с опиумом, раз уже старый князь кажется ему прекрасным принцем на белом коне!
— Ты прав. Но, возможно, это и есть наказание Сильвио за его чёрствость и неотзывчивость? — предположил аббат-математик. — Ведь страдает теперь, бедняга.
— Согласен, но почему страдать вместе с ним должны ни в чём не виновные люди? Почему опять Доменико достаётся? Нет, ребята, я этого так не оставлю. Надо действовать.
Однако действовать нам не пришлось. Меркати впоследствии сам выкопал себе яму и сам же в неё угодил. Но не будем забегать вперёд.
После собрания в сарае я вернулся в дом Кассини, где с удивлением обнаружил, что в гостиной собрались Доменика с Эдуардо, а также Пётр Иванович, который казался чем-то обеспокоен.
— Что случилось? — спросил я.
— Обсуждаем утренний «подарок» от недоброжелателя, — с мрачной усмешкой ответил князь.
— Что? Опять пауки? — я был немало удивлён: похоже, что Долорозо решил действовать по-серьёзному.
— Гадюка в коробочке для «сладкого маэстро», как говорилось в записке, — отвечал Пётр Иванович.
— Гадюка?! Нет! Только не это! Доменико, ты в порядке? — я подскочил к сидевшей в кресле Доменике и судорожно схватил за руку.
— Да, в порядке. Благодаря дону Пьетро, — с грустной улыбкой ответила синьорина Кассини. — Он перехватил подозрительный подарок и сам его открыл.
— С вами всё в порядке? — на этот раз вопрос был задан Петру Ивановичу.
— В полнейшем, мальчик мой, — усмехнулся князь.
— Куда вы её дели? Выкинули на улицу? — обеспокоенно спросил я, шутка ли, ведь змея могла вползти обратно.
— Вовсе нет, я засунул её в бутылку с граппой. Неплохое будет лекарство от отёков. Можешь попробовать, — как ни в чём не бывало отвечал князь.
— Нет уж, дудки, — возмутился я. — Да и сомнительное это лекарство. Только хороший напиток испортили.
— Ты, что же, и в медицине разбираешься? — удивился Пётр Иванович.
— Немного. Мой учитель по латыни кое-чему меня научил, — соврал я, имея в виду всего лишь школьные уроки ОБЖ. — Но это чисто базовые знания по безопасности жизнедеятельности.
— Отлично, они пригодятся нам в пути.
— Когда выезжаем? — спросил я.
— Послезавтра, на рассвете, — как всегда кратко ответил князь. — Нужно поскорее выбираться из этого рассадника насекомых и змей, пока они кого-нибудь не покусали.
К вечеру, после занятий алгеброй с Эдуардо и урока музыки с Доменикой, Пётр Иванович отправил меня на карете к маркизе, чтобы я проведал Паолину и сообщил о предстоящем отъезде из Рима. Но у меня лично были несколько другие мотивы. Мне хотелось узнать, «а был ли мальчик?» или она соврала ради спасения моей жизни и чести.
— Рада тебя видеть, Алессандро, — с улыбкой поприветствовала меня маркиза. — Спешу сообщить, что Паолина вполне готова к отъезду.
— Прекрасно, ваше сиятельство, — отвечал я. — Но я хотел бы прояснить один важный вопрос. Что стало с вашим сыном? Почему вы приняли меня за него?
— Что ж, Алессандро, скажу всё как есть. Мой мальчик умер сразу после рождения, мы лишь успели крестить его под именем Алессандро. А потом спустя двадцать три года вдруг появляешься ты. Когда я увидела тебя, то подумала, что так бы мог выглядеть мой сын, если бы выжил. У тебя такой же взгляд, как у отца. Холодный и проникновенный.
— Понятно, — единственное, что я смог сказать. — Что ж, будем считать, что Господь послал вам утешение в виде завалящего сопраниста Алессандро.
— В свою очередь, я хочу задать тебе вопрос, — как-то подозрительно посмотрела на меня маркиза. — Кто твоя настоящая мать?
— Пожалуй, я не смогу вам ответить, — вздохнул я. — Вы примете меня за сумасшедшего.
— Почему же? Я приму любую правду, сколь бы абсурдной и нелепой она не оказалась. Она служанка дона Пьетро? Или куртизанка?
— Нет. Преподаватель истории из Санкт-Петербурга, — честно признался я. — А дон Пьетро — мой пра-пра-пра… и так далее прадед. Я пришелец из будущего, милостивая синьора.
— Неожиданно, — наконец, после некоторой паузы, ответила Джорджия Луиджа. — Полагаю, о таких вещах не стоит говорить отцу.
— Я говорил. Он не поверил, — вздохнул я. — Думает, что я спятил. Но это не так.
