Князь сдержал своё слово и тем же вечером показал мне коробку, в которой находились (по всей видимости, безумно дорогие) серьги со стеклом какого-то грязно-фиолетового цвета. Если честно, выглядели они несколько вульгарно, что я бы не хотел видеть это убожество на своей ненаглядной.
— Пётр Иванович, — осторожно сказал я. — Простите за дерзость, но почему такой цвет? Я ведь собирался купить ей что-то зелёное.
— Этот цвет ей идёт больше, — сказал как отрезал Пётр Иванович.
— Да и к тому же, вы не заметили, что у Доменики не проколоты уши? — вспомнил я достаточную причину, чтобы поскорее сдать этот немыслимый ужас обратно.
— Значит проколем, — невозмутимо отвечал князь, чем просто вывел меня из себя.
— Вы издеваетесь? Зачем уродовать столь нежные ушки и причинять боль? Значит, татуировку делать нельзя, а уши портить можно? Где логика?
— Успокойся и не зли меня. Я всё-таки старше тебя и лучше знаю, как должна выглядеть будущая княгиня Фосфорина.
«Всё-то вы знаете лучше, куда не сунься!», — со злостью думал я.
Положение у меня было незавидное. Почти что на правах крепостного: никаких личных сбережений, никакой свободы, но при этом ещё и делай пафосное лицо и пляши под дудку князя. Вот теперь ещё и все обязанности по ухаживанию за моей невестой взял на себя. Но я не мог ничего с этим сделать. От этого человека зависела наша с Доменикой дальнейшая судьба и возможное возвращение домой.
Надо сказать, подарок князя Доменика приняла, но уши прокалывать не стала и убрала коробку с серьгами в ящик, благополучно забыв о них.
Я, конечно, убеждал себя, что подобные проявления внимания к Доменике со стороны князя — всего лишь результат аристократического воспитания, но в последнее время меня начали раздражать чересчур навязчивые ухаживания за моей возлюбленной. Как бы она не поддалась на них и не охладела ко мне! Поэтому я старался не отставать и всеми силами переключал её внимание на себя. Дойдя до крайней степени отчаяния, я не придумал ничего лучше, кроме как продать на рынке запонки с одного из Мишкиных костюмов, а также свою синюю рубашку из двадцать первого века — в то время качественный текстиль стоил недёшево — и на полученные деньги всё-таки купил возлюбленной тот перстень со стёклышком.
Высадив нас у дома Кассини, Пётр Иванович не стал задерживаться у них и уехал к себе в гостиницу, чем несказанно меня обрадовал: в последнее время всё это горячее участие князя в моей личной жизни стало меня напрягать. Ему до всего было дело: как я разговариваю, как веду за столом, почему так поздно ложусь спать и поздно встаю. Именно по последней причине я уже через неделю проживания с дальним предком в гостиничном номере сбежал к Кассини. Хотя достал он меня уже на второй день.
Князь очень рано ложился и так же рано вставал, но эти ранние подъёмы оказались гораздо хуже, чем когда Доменика будила меня репетировать посреди ночи. Сначала я не мог уснуть из-за того, что не привык к столь раннему времени посещения Морфея. Потом я не мог уснуть из-за жуткого княжеского храпа в другом конце комнаты. Хотелось запустить подушкой, но побоялся: ещё чего доброго разозлится, и выслушивай потом «комплименты» в адрес «современной» молодёжи. Приходилось терпеть и считать в уме пределы по правилу Лопиталя, поскольку все остальные методы я благополучно забыл. Приведя свой ум в порядок, к пяти утра я всё-же начинал засыпать, но не тут-то было. Пётр Иванович в это время как раз просыпался и принимался за работу: от скуки он занялся изготовлением табуреток из дерева, в связи с чем через полчаса я просыпался от педантичного стука молотком. Вскоре я решил начать действовать своими методами, и лишь только князь уснул, стал распеваться до третьей октавы. Однако мой план провалился, и уже через несколько минут меня выставили в коридор в одних панталонах, где я и проспал до обеда.
Поэтому неудивительно, что через неделю этого постоянного издевательства я, получив разрешение и объяснив свой уход желанием репетировать по ночам, словно вольная чайка, летел по улицам Рима и орал во всю глотку песни из мультиков. Тем не менее, назойливый родственник и здесь меня достал, приходя каждый день заниматься с Эдуардо основами кораблестроения и, как сейчас его называют, сопромата. Я, конечно же, продолжал уроки математики с младшим Кассини, он делал большие успехи, но, как мне показалось, интерес к теоретическим знаниям у него немного угас, а его место заняло увлечение рисунком и черчением, которые парень изучал под руководством Никколо Альджебри.
Итак, закрыв за собой дверь, мы, дабы не разбудить уже спавших донну Катарину и Эдуардо, тихо поднялись на второй этаж, в комнату Доменики, где я помог возлюбленной освободиться, наконец, от громоздкого платья Минервы. Недолго я наслаждался идеальными линиями обнажённой женской фигуры: скинув свой «античный хитон», Доменика мгновенно переоблачилась в длинное просторное одеяние из тёмно-синего шёлка.
— О, так ты тоже похожа на Минерву, — с улыбкой заметил я. — Только не на римскую богиню, а на профессора трансфигурации[80].
